Варя лежала поверх одеяла, в старом платье, и была серая. Не бледная — серая, как тот сектор. А на табурете у изголовья сидела Алёнка и держала сестру за руку.

— Алёна. Отойди от неё, солнышко.

— Не-а. — Алёнка даже не обернулась. — Когда я держу, её не трясёт. А когда отпускаю — трясёт. Я всю ночь почти держала. У меня рука отсидела, но я потерплю.

Я посмотрел на Волохову. Волохова — на меня. Семь лет девчонке. Семь лет, и она всю ночь просидела у сестры, из которой били молнии, и держала её за руку, потому что «так не трясёт».

С этим я разберусь потом. Это я тогда так подумал — потом. Много у меня накопилось этих «потом» к тому дню.

— Умница. Теперь давай я подержу, а ты Марье Кирилловне поможешь чаю согреть. Она гостья, а мы её даже не угостили.

Алёнку увела Волохова — та поняла всё без слов и увела мягко, за разговором про герань. А я сел на табурет и взял Варину руку.

И меня ударило.

Не молнией — хуже. Через касание, как тогда с топтуном, только в сто раз сильнее, мне открылось, что творится у неё внутри. Там не печка была, нет. Там был перегретый котёл с заклёпанной крышкой: сила прибывала и прибывала, а выхода не знала — канал только-только проклюнулся, узкий, как игольное ушко, и через это ушко пёрло целое половодье. Оттого и молнии: излишек рвался наружу через что попало. Через пальцы. Через волосы.

Двадцать раз я слышал, как это называют в учебниках: «стихийный выброс при пробуждении». Один абзац в учебнике. А внутри-то — вот оно как. Ужас без берегов, и посреди ужаса — маленькая упрямая душа, которая даже сейчас, в бреду, держала крышку. Чтобы не задеть своих.

Вся в мать. Аннушка вот так же рожала — молча, только косяк двери сжимала добела: не пугать детей за стенкой.

— Ну, здравствуй, дочка, — сказал я вслух. И потянулся печкой.

Нить легла сама. Вот что меня тогда потрясло — сама: я ещё только тянулся, а Варино нутро уже ухватилось за меня, как хватается утопающий, — и котёл её хлынул по нити ко мне.

Тяжко было. Врать не буду. Её сила была не моя, чужая, колючая, электрическая — она шла через меня, как ток через воду, и каждую секунду хотелось разжать руки. Я не разжал. Я делал то, что умею: принимал, гасил в себе, стравливал по капле — как стравливают пар, как отводят паводок в запасное русло. Печка ревела. В глазах плясали белые мухи.

А потом — потом стало легче. Котёл спадал. Ушко канала, освобождённое от давления, задышало, стало расправляться — я слышал это, как слышишь, что у раненого выровнялся пульс.

Варя открыла глаза.

— Пап… — Голос — шелест. — Ты приехал. А я… я тебя во сне звала. Через воду. Глупо, да?