— Сокольцев, устав…

— Устав я читал. Весь, включая приложения — спасибо каллиграфии рапортов, было время. Приложение шестое: семьям кадетов, «состоящих на особом статусе», дозволяется проживание на территории по решению ректора. Особый статус у меня есть, спасибо Скуратову, век не забуду. Осталось решение ректора.

— И вы его получите? — Волохова подняла бровь.

— Я ему аномалия или кто? Пусть хоть раз от неё будет прок.

Варя слушала нас, переводя глаза с одного на другого, и вдруг сказала — тихо, но твёрдо, своим новым, повзрослевшим за ночь голосом:

— Я поеду. В академию, к тебе. Только… — она посмотрела на брата с сестрой, — только все вместе. Я их одних не оставлю больше. Ни на день.

— Все вместе, — подтвердил я. — Сокольцевы поодиночке не воюют. Это, считай, семейный устав.

— А я? — Алёнка вскинулась. — Я тоже в академию?

— Ты — в первую очередь. Кто-то же должен герань перевозить.

* * *

Пока собирались, в дверь поскреблась хозяйка-вдова. Просунула голову, обвела глазами узлы и сделала скорбное лицо, под которым горело жгучее любопытство.

— Съезжаете, батюшка? А я думала — показалось мне ночью-то… громыхало у вас чтой-то…

— Утюг упал, — сказал я. — Тяжёлый утюг, чугунный. Два раза падал.

— Два ра-аза… — протянула вдова с глубоким пониманием. — А зарево в окнах — тоже утюг?

— Северное сияние. Слыхали? Учёные пишут, до наших широт стало доставать.

Вдова покивала — мол, как же, как же, сияние, — и уплыла. К вечеру, я не сомневался, весь квартал будет знать и про сияние, и про утюг, и про то, чего вовсе не было. Волохова права: скрыть не выйдет. Значит, и жалеть об этом нечего — работаем с тем, что есть.

Сборы были недолгими — небогато живём, быстро пакуемся.

======= Я снимал с полки книги, когда из старого маминого сундука, из-под зимнего, Варя достала свёрток, которого я не знал.

— Пап. Это мамино. Она… мне отдала перед самым концом. Сказала — отцу отдашь, когда… — Варя запнулась, — «когда начнётся». Я тогда не поняла. Я думала, она про деньги какие-нибудь. А сейчас вот вспомнила.

Свёрток был лёгкий. Внутри — тетрадь. Обычная, в клеёнчатой обложке, углы стёрты. Аннушкин почерк я узнал бы из тысячи — круглый, старательный, с наклоном влево: она была левша и всю жизнь этого стеснялась.

Я открыл наугад, посередине.

«…опять снилось серое место. Матвею не говорю — засмеёт или, хуже, встревожится. В сером кто-то есть, я его не вижу, но он там. Он не злой. Он — как часовой, который очень давно стоит на посту и очень устал. Сегодня он в первый раз повернулся в мою сторону. Я испугалась и проснулась. Если это то, о чём бабушка рассказывала, то оно передаётся через кровь и просыпается через поколение. Значит, не я. Значит — Матвей, если его разбудят, или кто-то из детей. Господи, только не дети…»