— Потому что у меня уже есть куда возвращаться. Я когда в том лазе стоял, я знаете что понял? Я понял, куда меня понесут, если что. Вот сюда понесут, — он стукнул пальцем по столу, — на этот стол. И тётка Волохова будет ругаться, что натоптали, а Алёнка притащит свою герань… Это и есть род, я так считаю. Остальное — фамилии.

Тишина за столом стояла такая, что было слышно, как на печке доходит чайник. Алёнка слезла со своего места, подошла к Грише и постановила:

— Я всегда знала, что ты наш. У нас просто кровати не хватало.

— Кровать — это поправимо, — сказал я. Голос сел, и я не стал его чинить. — Кровать — это, брат, вопрос технический.

В понедельник мы с ним пошли в Приказ. Вдвоём, в парадном, у обоих воротники давили. Бумага называлась «прошение об учреждении опеки», и архивариус — тот самый, с которым я полгода назад воевал за содержание, — читал её долго, дважды, потом посмотрел на нас поверх очков:

— Сокольцев. У вас же трое.

— Считать умеете? Теперь четверо.

Он крякнул, полез за печатью и, штампуя, проворчал себе под нос нечто такое, за что я ему простил все прошлые художества: «Четверо… Этак вы, ваше благородие, до роты доберётесь. Ну — дай бог».

Обратно шли пешком, через весь городок. Гриша молчал до самого парома, а на пароме сказал:

— Матвей Петрович. А по бумаге я теперь кто — Кречет или Сокольцев?

— Кречет. Опека — не усыновление, фамилию не трогает. Фамилия у тебя своя, и фамилия хорошая, боевая — носи… А вот если тебе интересно, кто ты не по бумаге, — по это не в Приказе спрашивают.

— А где?

— А нигде. Это уже выдано. Четвёртым нумером, без очереди.

Он отвернулся к воде и долго смотрел на чаек. Глаза, полагаю, заело — на ветру бывает.

Вот вам и «береги четвёртого». Часовой говорил: сам найдётся, сам тебя выбрал. Нашёлся. Выбрал. Ещё осенью выбрал, когда бунтовал против моих порядков громче всех, — оно ведь всегда так: кто громче всех воюет против дома, тому дом и нужнее всех. Я это знал за двадцать лет до всяких Уз. Пехота, у нас в каждом призыве такой был.

* * *

Теперь короткой строкой — остальные выплаты той недели, а то у меня их целая ведомость.

Тюфяку и Аглае вышли именные стипендии — попечительская коллегия расстаралась, «за выдающиеся заслуги при обороне». Тюфяк свою в тот же день попытался отдать матери в деревню — целиком; Софья перехватила, отругала и составила ему роспись: столько-то матери, столько-то себе, «и не спорьте, Мохов, вы теперь человек с капиталом, у капитала должна быть дисциплина». Аглая на свою купила… готовальню? Нет. Она купила второй экземпляр тетради. Запасной. «На случай, если с первой что-нибудь. Теперь я обязана дублировать — я же теперь документ».