Всеволод уезжал на рождественские смотрины рода — впервые за год. У парома он пожал мне руку, по-взрослому, и выдал свою уставную формулу невпопад, которую я записал:

— Господин наставник. Доложу отцу, что год прошёл не зря. И ещё… В следующем турнире — реванш. Озеров грозился, а я обещал ему содействие. Против вас будем стоять оба.

— Вот и славно. Хоть посмотрю, чему научил.

А за день до его отъезда пришло письмо от князя. Мне лично — второе за всё знакомство, и опять на треть страницы, этот человек бумагу расходовал, как патроны в осаде. «Милостивый государь Матвей Петрович. Сын пишет мне отчёты дважды в месяц, как обязан. Последний отчёт я читал вслух деду его, старику девяносто два года, ветерану трёх кампаний. Старик слушал стоя. Более мне прибавить нечего, да и это — лишнее. P. S. Дружины рода будут стоять у парома всякую зиму, доколе стоит академия. Об этом не просите и не благодарите: это не вам. Это — строю».

«Это — строю». Я это письмо перечитал трижды и убрал к аннушкиным журналам — в тот ящик, где у меня лежит то, что перечитывают. Восемьсот лет гонору, а понял старик всё раньше многих учёных: не человеку кланяются такие люди. Они кланяются тому, что человек собой держит.

Митьке вышла своя выплата, и он ей, по-моему, был рад больше, чем иной медали. Гарнизонный фельдфебель — тот, что сидел при нём у трубы, — представил его к благодарности в приказе по гарнизону. Не по академии, заметьте, — по гарнизону: «вольноопределяющемуся связисту Сокольцеву Д. М. за отличное несение службы». Вольноопределяющийся связист двенадцати лет ходил теперь по академии таким гоголем, что Варя объявила: ещё неделя — и она его пришибёт из человеколюбия. А вечером я застал его над тетрадкой: он перерисовывал в неё схему переговорной трубы, все ярусы, все раструбы, с пометками, где слышно худо и почему. «Это ж надо доработать, пап. Я придумал, как». Дар не дар — а приказ по гарнизону, я считаю, ошибки не сделал.

Волоховой продлённое кураторство обмыли чаем у нас во флигеле — и тут я обязан доложить одну сцену, потому что дети мне её потом месяц припоминали. Она уходила поздно, я вышел проводить до калитки. Стояли, говорили о пустом — о расписании, о том, что зима нынче мягкая. И на прощание она вдруг сказала — не мне, в снег куда-то:

— Знаете, Сокольцев, что самое смешное? Я двадцать лет прожила с даром, который гас, и привыкла жить по убывающей. Наперёд не загадывать, лишнего не хотеть… А теперь он горит — и я, старая дура, стою у чужой калитки и ловлю себя на том, что загадываю.