В девять без четверти за мной пришли.

* * *

Дворец пересказывать не буду — не по моей части, да и не запомнил я его толком: анфилады, паркет, караулы, всё блестит, всё молчит. Запомнил другое: чем дальше вели, тем меньше становилось золота и больше — простоты. Парадные залы кончились, пошли коридоры пожиже, потом вовсе будничные, с истёртой дорожкой, — и упёрлись мы не в тронную залу, а в дверь. Обычную, белёную, вроде нашей флигельной.

Провожатый — камергер не камергер, тихий человек в тёмном — постучал, приоткрыл и сказал в щель одно слово: «Прибыл». Потом отступил и посмотрел на меня.

— Идите. Один.

Кабинет был… рабочий. Вот единственное слово. Печь голландская, беленая. Стол — большой, но заваленный: карты, сводки, перья стоптанные в стакане. Окно в сад, у окна кресло, у кресла столик с лекарствами — этот столик мне много сказал раньше хозяина. А у стола, спиной к двери, стоял высокий сутуловатый старик в военном сюртуке без эполет и смотрел в карту.

Я стал у порога, как положено. Кашлянул. Старик обернулся.

Государя я видел до того один раз в жизни — за четверть версты, на смотру, четверть века назад: точка на белом коне. На парсунах и монетах он с тех пор не старился. А тут — старился, и ещё как: лицо было желтоватое, тяжёлое, в глубоких складках, белые усы висели устало. И только глаза жили — цепкие, невыцветшие, теперь я знал, в кого у наследника та манера дослушивать.

— Сокольцев, — сказал он. Не спросил — опознал. Голос был глуховатый, с одышкой. — Ну. Подойди, дай посмотреть.

Я подошёл. Он разглядывал меня долго, беззастенчиво, как лошадь на выводке, — и я стоял смирно: пусть смотрит, у него служба такая. Потом хмыкнул:

— Сорок пять?

— Сорок шесть уже, ваше императорское величество.

— «Уже»… — он усмехнулся в усы. — Мне семьдесят три, капитан. Вот это — «уже». А твоё — это «ещё»… Садись. Разговор долгий, а стоять я и сам не могу, и на тебя смотреть устану.

Сели: он — в кресло у окна, я — на стул напротив, куда указал. Между нами оказался тот столик с лекарствами, и он, поймав мой взгляд, спокойно накрыл склянки картой, как накрывают карты в игре:

— Не твоего учёта… Впрочем — твоего теперь, пожалуй. Ладно. — Он сложил руки на набалдашнике палки. Палка у него была простая, вишнёвая, стёртая по руке. — Докладывай.

— Что докладывать прикажете?

— Всё. С парома. С первого твоего парома, капитан, — с того дня, как ты повёз детей на остров. Мне про тебя писали много: Мещерский писал, Крапивин писал, сын вон… тоже, — он шевельнул бровью, и я отметил это «сын» без титула, — писал. Читал я много. Теперь хочу слышать. Бумага, знаешь ли, врёт не словами — врёт порядком слов. А человек, когда рассказывает, порядка соблюсти не умеет. Тем и ценен.