И вот тогда сверху пришли шаги.

Много. По всем лестницам разом — топот, живой, сбивчивый, с дыханием, со скрипом ремней. Первым в палату влетел Гриша — чёрный, обгорелый, страшный. За ним Софья, Аглая, Тюфяк с ломом. Потом — Бурцев. Потом пошли те, кого я не звал по именам, потому что имён их всех не знал: старшие курсы, «ашники», гарнизонные унтера, фельдшер глузмановский с закатанными рукавами…

«Батя зовёт всех» — было передано по трубе. И все — пришли. Верхнюю оборону, как выяснилось потом, Волохова свернула в кольцо у входа в галереи и держала теперь одним периметром: рискнула. Единственный раз за ночь она нарушила собственную роспись — и попала в точку.

Верейский попятился. На пол-шага — но попятился.

— Дети, — сказал он. — Опять дети. Что вы всё детьми, Матвей Петрович, это же…

— Это не дети, — сказал я. — Это дружина. Учёт поправьте.

А дальше случилось то, ради чего я это всё пишу. Не для красоты — для протокола. Потому что такое надо записывать точно.

Я не успел ничего скомандовать. Не успел объяснить, попросить, построить. Я только повернулся к своим — кровь по подбородку, нитей уже не хватало, печать выла, — повернулся и открыл рот.

И Гриша шагнул первым и взял меня за плечо.

— Бери, — сказал он. — Чего смотришь. Как у брода, только теперь не жалей.

И пошло. Софья — ладонь на другое плечо, холодная, твёрдая. Тюфяк — лапищу на спину, и через неё сразу потекло ровное, глинистое, надёжное. Аглая. Бурцев. Первогодок с заячьей губой — этот-то откуда взялся, ему в цитадели положено… Ладони, ладони, ладони. Кто не доставал до меня — клал руку на того, кто достаёт. Цепью. Кольцом. По всем лестницам вниз стояли люди и держались друг за друга, и по трубе — я слышал — Митька кричал наверх: «Держитесь за кого-нибудь! Все! Так надо, батя делает!..»

А наверху — мне после рассказывали в двадцать голосов, и я собрал из этих голосов одну картину — наверху стояла ночь на переломе к рассвету. И по всей академии, от стен до цитадели, от лазарета до плаца, люди брались за руки. Волохова положила ладонь на плечо Всеволоду. Всеволод — Варе. Глузман, ворча, что наука этого не переживёт, взял за руку своего фельдшера. Лукич перекрестился и ухватился за Глузмана. Раненые в лазарете тянулись с коек. Младшие в цитадели сели в свой кружок у трубы, как учила Алёнка, — и Алёнка сидела в середине, серьёзная, как на посту, и держала за руки сразу двоих, и говорила: «Не бойтесь, это папка. Это не больно, это наоборот».

Узы. Строй. Передача. Возжигание. Полгода я открывал эти ступени по одной, платил за каждую кровью и лазаретом — и всё это, оказывается, была подготовка. Черновики. А чистовик был вот он: не я раскинул сеть на четыреста человек. Они сами её собрали. Из себя. Мне осталось одно — встать туда, где сходятся нити.