Поле было наше: горелое, изрытое, в тушах — но наше. Потери… сейчас скажу про потери, это важно. Из детей — ни одного насмерть. Раненых — одиннадцать, двое тяжёлых, оба — третий год, не мои, обоих дотащили до брода живыми, и лекаря потом обоих вытянули. А вот из взрослых — двое насмерть: смотритель полигонных построек и сторож при ставке. Обоих взяло в первые минуты, у самой гряды. Я их знал шапочно. Теперь вот знаю не шапочно — такие ночи знакомят задним числом.

Мы стояли среди этого всего, качаясь, и Гриша уже набирал воздуху сказать что-нибудь гришинское, победное…

И тогда открылся центральный шов.

* * *

Не лопнул — открылся. Разница как между «окно разбили» и «окно отворили изнутри». Ровно, беззвучно, культурно. Над гнилушкой за грядой встал столб мягкого света, в котором не было ничего живого, и по всей коробке разом смолкло — четыреста человек, а тихо стало, как в погребе.

Из шва вышел человек.

Не тварь. Человек, и по человеку было видно: не пленный, не жертва, не случайный. Полевой мундир канцелярского образца — серый, без знаков различия, такие носят чиновники особых поручений в командировках. Шёл он по горелому полю, как по паркету, обходя туши брезгливо, но без страха. Остановился шагах в сорока — там, где кончался свет наших костров и начинался свет его шва.

Лица я не разобрал. Клобук? Нет, не клобук — просто темнота ложилась на лицо как-то неправильно, будто её туда наплескали. Аглая рядом со мной задышала часто-часто, и я услышал её шёпот:

— Дыра… Матвей Петрович, это он. Выгоревший. Только он не выгоревший, он… он вывернутый. Дар есть, но он весь — внутрь. Так не бывает. Так не…

— Тихо, — сказал я. — Стоим. Никто не стреляет. Кречет — это и тебя касается. Особенно тебя.

Человек у шва поднял руки — неспешно, обстоятельно — и поправил перчатку. Сначала на правой, потом на левой. Жест был будничный, чиновничий, из приёмной, — и от этой будничности мороз у меня прошёл там, где уже, казалось, всё отмёрзло.

А потом он заговорил. Негромко. Но слышно было всей коробке — звук шёл не по воздуху, вот что я вам скажу. По воздуху так не бывает.

— Блестяще, Матвей Петрович.

Голос был немолодой, ровный, со вкусом к словам. Незнакомый. Я потом ночами перебирал все голоса, какие слышал за полгода, — не совпал ни один, и это само по себе было ответом: голос он менял или одалживал, а такие фокусы — не нашего уезда наука.

— Периметр коробкой при смешанном составе. Эвакуация под ударом, коридором, без потерь среди несовершеннолетних. Передача силы четверым реципиентам одновременно, с удержанием связи… — Он говорил, как читают ведомость. С удовольствием читают, со вкусом, как хорошую сводку. — Девяносто четыре года на этом поле не было ничего интересного. Сегодня было. Благодарю.