Первую волну приняли на периметр. Тюфяк держал фронтальную дугу — не стеной, я запретил стену, — куполками, короткими, точно под удар: научился, ох научился он у меня беречь силу. Гриша работал в дозу, как присягал: жгутики с карандаш, по глазам, по лапам, точечно — и я по Узам чувствовал, как его распирает дать залп, и держал, как держат коня. Один раз не удержал — ушёл у него веер шире положенного, свистуна разнесло в клочья вместе с кустом, — и Гриша сам, без окрика, сжался обратно: почуял через Узы моё «куда?!» раньше, чем я его подумал до конца. Растут. На таком вот и растут, не на плацу. Софья морозила землю перед дугой полосами — твари на льду теряли разгон и ехали к нам боком, как дрова по жёлобу. Аглая с валуна вела огонь всей коробки: «левее!.. девять шагов!.. этого пропустите, он слепой, сам уйдёт!..» — и коробка слушалась её голоса, как слушаются корабельные пушки своего мичмана, хоть мичману четырнадцать и очки треснуты.

Варя. Про Варю кусок отдельный.

Младших — второй год, первогодков из вспомогательных — уводили по коридору вдоль обрыва первыми. И на середине коридора мелочь просочилась-таки сквозь камни снизу, от воды: свистуны, штук шесть, мелкие, да детям и мелкого хватит. И между свистунами и хвостом колонны встала моя дочь.

Я это видел издали — сектор бросить не мог, — видел по вспышкам. Молния у неё была уже не тот дикий хлыст, что бился в сарае из злости. Молния была рабочая: короткая, злая, точная. Раз — и свистун кувырком. Два — второй. Остальные развернулись — твари труса не хуже людей празднуют. Варя стояла в проходе, пока последний малёк не протопал за камни, и только потом отошла сама — спиной вперёд, не оборачиваясь к полю, всё как учили не её, а третий год, а она из-за забора подсмотрела и выучила.

Аннушка. Ну чистая Аннушка, вплоть до разворота плеч.

Потом, у брода, я ей выговаривал — положено. Она слушала, кивала, а под конец спросила только: «Все дошли?» Все, говорю. «Ну вот», — сказала она, и в этом «ну вот» уместился весь разговор, и добавить к нему было нечего. Я и не добавлял. Обнял и пошёл дальше по постам — командиру стоять некогда, у командира от этого спасение.

Кусок про «А». Их сектор стоял восточнее, и их накрыло гуще всех — там швы легли кустом. Озерова с половиной десятка отрезало у ставки, а вторая половина, с Бурцевым, пятилась к нам, огрызаясь. Красиво пятилась, надо признать, — строем, с прикрытием, — но их вели, как волки ведут лося: в распадок, где и легли бы все.

И вот тут Всеволод — без приказа, до моего свистка, я только рот открыл — снялся с фланга, взял с собой троих и пошёл на соединение. По уставу — самовольство, три наряда. По уму — единственно верное решение, принятое на две секунды раньше, чем его принял бы я. Наряды я ему потом так и объявил: три, условно, «за верное решение, принятое неверным порядком», — и он, кажется, впервые на моей памяти улыбнулся во все зубы.