Коридор пробили за минуту, и Бурцев со своими влился в нашу коробку, встал, где показали, и работал до конца, как родной, — а по дороге, говорят, буркнул Всеволоду: «Строю твоему… это самое… научишь потом». Дословность не гарантирую, врать не буду, но смысл свидетели передают одинаково.

Между волнами был перерыв — минут двадцать. Хуже боя, скажу я вам, эти перерывы: в бою некогда, а тут стой и слушай, как оно там, под землёй, набирается. По коробке пошло было нытьё — не от трусости, от возраста: у второго года зуб на зуб не попадал, и кто-то уже всхлипывал. И тут Тюфяк — Тюфяк, из которого слова на верёвке не вытянешь, — сказал в темноту, громко, на всю дугу:

— А чего. Купол же держит. Под куполом, мамка говорила, как за печкой.

И так это по-домашнему вышло, что дуга — засмеялась. Нервно, вразнобой, но засмеялась. Ей-богу, иной раз одна мужицкая фраза стоит трёх резервных взводов.

Вторая волна пришла через полчаса, гуще первой, и с крупняком: три твари в лошадь ростом, из тех, вивариевых. Вот тут стало по-настоящему тяжело. Тут я открыл печку своим уже не щепотью: Тюфяку — на купола, Грише — на его дозу, чтоб доза стала весомей, Софье — на лёд. Себя тратил, как обещал Алёнке: не жалея. Периметр гнулся, трещал, пятился на десять шагов, на двадцать — но не рвался, а за спиной у нас утекали и утекали к броду дети, и Вяземская с точки сбора слала вестовых со счётом: двести пятьдесят на месте… триста… триста сорок…

Первого крупняка завалили по вивариевой науке: Гриша — полосу жара под ноги, Софья — наледь, Всеволод с Бурцевым — по сухожилиям в четыре клинка. Работало! Схема, собранная три недели назад на страхе и соплях, работала как часы, и «ашники» подхватывали её с полуслова — хорошая школа у них всё-таки, грех ругать.

Второго взяли куполами в клещи и додавили огнём — долго, минут пять, тварь орала так, что у младших на броду, потом рассказывали, лошади рвались с коновязи.

А третий прорвался. Продавил куполок на стыке, смял двоих кураторов — вот где тяжёлые раненые, оба оттуда, — и пошёл на просвет, туда, где за камнями ещё тянулся хвост эвакуации. И хребет ему ломал не дар. Хребет ему ломала Волохова — становым костылём из схрона, с двух рук, с оттяжкой, с шага, и рявкнула при этом так, что у меня в ушах день звенело. Сорок лет при даре, а в последний довод берёт железо. Полевая школа, что вы хотите. Целую её школу. В смысле — уважаю. В смысле… тьфу. Дальше пишу про бой.

И стало тихо во второй раз.

Швы мелели на глазах — Аглая докладывала: сдуваются, как проколотые. Именно что как проколотые: не выдохлись, а закрыл кто-то, тем же манером, что и открывал. Это она мне потом, у брода, дорисовала в тетради, а тогда только крикнула «падают!» — и по коробке пошло «ура», жидкое, охрипшее, но самое дорогое из всех «ура», какие я слышал за службу.