Дед Игнат, слушавший всё это с открытым ртом, перекрестился на жёрнов.

— Это чего ж выходит… по моей мельнице — ходют?!

— Ходют, дед, — сказал я. — Вопрос — кто и куда. Ярцева, ищи след.

Она нашла. У левой опоры плотины, где брёвна держат насыпь. Постояла там, наклонив голову, — и стала белая поверх веснушек.

— Он, — сказала она. — Тот же. Дыра выгоревшая. Только тут след двойной, Матвей Петрович. Один старый, месяца два ему. А второй…

— Ну?

— Второй свежий. Недели нет. — Она сглотнула. — Он был здесь недавно. Дважды был. Он сюда… ходит.

Стало тихо, только вода шумела на сливе. Гриша без команды встал так, чтобы видеть подход от камышей. Всеволод — зеркалом, к дороге. Даже не переглянулись. Растёт десяток, между прочим. Не по граням растёт — по повадке.

— Так, — сказал я. — Карточка вторая. Рисуй, датируй. А мы пока эту калитку… заколотим.

* * *

Легко сказать — заколотим.

Штопать шов — это вам не заплатку на штаны ставить, хотя по ощущению похоже: тянешь своё, живое, через край дыры и крепишь стежком воли. На зачёте мы штопали вчетвером под присмотром, и то я потом сутки лежал. А тут шов был с секретом: у самой петли он сопротивлялся. Не хотел закрываться. Его учили быть открытым, если по-простому.

— По очереди, — распорядился я. — Кречет — греешь кромку, без фанатизма. Вяземская — лёд на слив, чтоб водой не мешало. Мохов — держишь насыпь, не дай бог поплывёт. Ланской…

— Понял. Прикрываю Кречета.

— Учится же, — пробормотал Гриша. Почти без яда, отметим в журнале.

Работали часа три. Кромку я стянул, петлю распустил — вот это было самое поганое: петля, зараза, была вязана даром, чужим, холодным, и когда я её рвал, меня будто той же колодезной цепью по хребту перетянули. В глазах побелело. Кровь из носа пошла — привычно уже, дело житейское, Аглая только молча подала платок. У неё их теперь запас, у Аглаи. На меня.

А когда последний стежок лёг — печка моя ухнула, развернулась, и я почуял то самое, знакомое по прошлым разам: русло стало шире. Опять. В ушах зазвенело, земля качнулась — Тюфяк поймал за локоть, удержал.

— Матвей Петрович?!

— Норма… — Я проморгался. — Грань, кажется, четвёртая. Потом проверим, не до неё.

Врал. До неё, конечно. Четвёртая грань за два месяца — это уже не «аномалия», это галоп. И радости в этом галопе было мало: каждый скачок я оплачивал кровью, а кто предъявит счёт в конце — про то думать не хотелось. Глузману, опять же, придётся сдаваться. Он меня за такие фокусы обещал перевести на казённый кисель. Пожизненно.

Дед Игнат к вечеру напёк нам лепёшек из «правильной» муки — доказать, что может. Мог, дед. Лепёшки улетели, как турнирные ставки у Лукича.