В этот момент в библиотеку вошёл Айман. Точнее, влетел, взъерошенный, со снегом на волосах, в верхней одежде, с лицом, после которого приличные люди задают не вопрос «что случилось», а вопрос «кого уже хоронить». Мариэн мгновенно оценила папин вид, приосанилась и притихла. Урок, кажется, закончился. Причём по высшему разряду: вмешательство судьбы, семейный кризис, образовательный процесс временно эвакуирован. Она торопливо сгребла тетради, но Айман дочь не заметил вовсе.
Его взгляд нашёл только Айрис. Обескровленный, рассеянный, почти нечеловечески точный. Он сделал два шага, будто не шёл, а падал вперёд, и опустился перед ней на колени, не красиво, не театрально, а так, как падают, когда ноги перестают выполнять государственную функцию. Уткнулся лбом ей в живот, в складки шерстяной шали, и не сказал ни слова.
Он не двигался, притих целиком, будто в этом соприкосновении искал последнюю ось, за которую ещё можно удержаться. Айрис остолбенела. Взгляд её скользнул к Мариэн. Она, не моргнув, пожала плечами и одними губами произнесла: «Тоже мне, новости». После чего тихо, без героизма и пафоса, выскользнула из библиотеки, прикрыв дверь. Ребёнок снова оказался умнее половины двора. Симптом неприятный, но бодрящий.
Айрис опустила взгляд на Аймана. Сейчас он казался невероятно тяжёлым, физически, эмоционально, почти невыносимо настоящим. Его дыхание было горячим, неровным, будто он прошёл через что-то огромное и только здесь позволил себе остановиться. Она медленно провела пальцами по его плечу. Жест вышел осторожным, почти нежным, хотя внутри уже всё стянулось в тугой узел.
Что-то случилось. Настолько сильное, что Айман, именно Айман, стоял на коленях, молчал и вжимался лбом в её тело, будто там осталось всё его имущество после пожара.
Она положила руку ему на затылок, признавая: он здесь, живой, её. Пальцы чуть сжались в волосах, прошли сквозь пряди медленно, терпеливо. Айман не шевелился, но вдох стал глубже. Плечи не расслабились, однако перестали быть камнем. Он всё ещё молчал, но внутри что-то отпустило, совсем немного, ровно настолько, чтобы человек не развалился на составные части прямо на ковре.
Айрис сглотнула и посмотрела в потолок, будто там могло оказаться руководство по обращению с канцлерами в состоянии душевного обвала. Потолок, разумеется, молчал. Штукатурка вообще редко помогает, зато всегда присутствует. Тогда она осторожно подалась вперёд и почти на выдохе произнесла:
— Айман?.. Э-э-э… Любимый? Ну, как бы…
Он вздрогнул. Совсем немного. Потом медленно поднял руку. В ней было письмо — мятая, аккуратно сложенная бумага, впитавшая тепло пальцев. Без слов он подал её. Не глядя. Отдал так, будто письмо должно было говорить вместо него, потому что сам он пока был занят восстановлением позвоночника из пепла.