— Так, — подхожу ближе. — Иди пока с Алисой посиди на диване, я сейчас с Дарьей Владимировной переговорю, и поедем.

Захожу в кабинет. Психолог сидит за столом.

— Добрый день, — говорю ровно. — Ну что, как у нас успехи?

Она откладывает ручку и поднимает на меня тревожный взгляд.

— Фарид Азамович, я, согласно этике, не могу раскрывать Вам все детали наших бесед, но… динамика отрицательная. Всё несколько хуже, чем я предполагала.

«Да ёбаный в рот. А я-то, наивный, уже расслабился. Радовался, как всё легко сегодня складывается».

— Конкретнее. Что случилось? — мой голос сразу твердеет.

Женщина многозначительно вздыхает:

— Сегодня я попросила Еву нарисовать ваш дом. Во-первых, она закрасила его черным цветом. А во-вторых… она нарисовала, как он горит. Дом полностью охвачен пожаром.

«Может, это гирлянда новогодняя? Или спецэффекты какие? Блядь, только пожаров мне в черных домах не хватало для полного счастья».

— И как это перевести с психологического на русский? Что это значит? — спрашиваю сухо.

Психолог снова тяжело вздыхает:

— Это маркер высочайшей тревожности. Адаптация к новым жизненным условиям перешла в стадию агрессивного отторжения. Ребенок категорически не чувствует себя в безопасности. Процесс сепарации и стресс выливаются в деструктивные образы…

«Ясно. Значит, нихуя у меня не получается. Как отец я полный ноль, раз ребенок в таком стрессе».

Выхожу из кабинета с чугунной головой. Смотрю на диванчик в коридоре. Алиса с Евой в две руки, синхронно и с одинаково невозмутимыми лицами методично выгребают леденцы из стеклянной вазочки на журнальном столике.

«Смотрю я на нее — ну не сказать, что прям всё так хреново и ребенок на грани срыва. Сидит, конфеты точит. Но я ж не специалист, хер его знает, как эти травмы выглядят».

Подхожу, опускаюсь на диван рядом с дочерью. Ева виновато опускает глаза на свои кроссовки.

— Ев, послушай меня, — начинаю спокойно. — Скажи мне честно… Что за пожар в доме?

Ева вжимает голову в плечи и смотрит еще ниже. С другого края дивана доносится бодрый голос Алисы:

— Давай, руби правду-матку.

Ева шмыгает носом и еле слышно бубнит:

— Она каждый раз заставляет меня рисовать этот дурацкий дом! Каждый раз, пап! Меня уже тошнит его рисовать! Зачем ей столько моих домов? У неё что, своих нет?

Она поднимает на меня огромные глаза и добивает:

— Ну я и решила его сжечь, чтоб она больше не просила. Ты что… сильно расстроился?

«Я бы на твоем месте, наверное, еще и бензинчиком плеснул для верности. Пиздец. Мозгоправа надо срочно менять».

Усмехаюсь и с явным облегчением треплю Еву по волосам.