«Я это сделала. Шагнула за флажки. И он не оттолкнул!»

На губах пульсирует сумасшедший контраст. Карамельная сладость леденца и его вкус. Губы у него оказались жесткими, обжигающе теплыми, с тяжелым привкусом. В нем вообще всё — сплошная, опасная порода, к которой тянет как магнитом, и которую хочется распробовать.

В перевернутом поле зрения внезапно вырастают маленькие кроссовки. Фокус наводится, и перед моим лицом, вверх ногами, появляется Ева. Девочка хмурит светлые брови, разглядывая меня.

— Тебе не страшно вниз головой болтаться?

«Мне страшно, мелкая, что меня отсюда выпнут раньше, чем я успею зацепиться за твоего отца. А это так, гимнастика».

Раскачиваюсь и улыбаясь ей в глаза.

— Когда четко контролируешь свое тело, вообще ничего не страшно. Хочешь, сальто назад крутану? Будет красиво.

Ева молчит. Продолжает смотреть упрямо. Замираю перед её носом.

— Не хочешь фокусов? Ладно. А сама-то ты чего так боишься?

Она не отводит взгляд. Даже не моргает, только кулачки сжимаются.

— Садика, — бубнит она. — И того, что папа скоро сильно разозлится, потому что я туда не хожу и всё ему порчу.

«Уметь признать вслух то, от чего тебя трясет — это уже половина победы. Взрослые десятилетиями этому учатся, а ты вон, рубишь с плеча».

Отпускаю трубу, делаю легкий полуоборот в воздухе и мягко приземляюсь на корточки перед ней, чтобы наши глаза были на одном уровне.

— А чего там страшного в этом садике? Кормят невкусно или воспитатели злые?

Ева опускает глаза на свои ботинки. Плечи поникают.

— Там кровати в ряд стоят. И шкафчики одинаковые, — её голос дрожит и падает до шепота. — Это… очень похоже на детский дом. Я там сижу и боюсь, что вечером папа за мной не придет. А я ничего не смогу сделать…

«Ох, девочка… Если кто в этой жизни и находится в безопасности, так это ты. Тебе-то как раз переживать вообще не о чем».

«Думай, Алиса. У тебя первый курс за плечами. Это немного твой профиль. Точнее, должен был им стать, пока жизнь не свернула не туда, но сейчас это уже не имеет значения».

Шумно выдыхаю.

— Слушай, а та тетя-врач, которая требует от тебя дома, она что на всё это говорит?

Ева продолжает усердно ковырять носком кроссовка резиновую крошку покрытия.

— Говорит, что это травма потери, — бубнит она явно чужими взрослыми словами. — Что мне нужно научиться доверять миру. А я не хочу миру, я хочу, чтобы папа был рядом.

Стараюсь поймать её ускользающий взгляд.

— А папа?

Она снова тяжело вздыхает.

— Папа говорит, что скорее мир рухнет, чем он меня там забудет. Он всегда приезжает самым первым, я даже компот на полднике допить не успеваю. Но когда за ним закрывается дверь группы… мне всё равно становится страшно.