— А ты, значит, садиков боишься, стрекоза? Ну пошли, будем смотреть, что тут у нас прячется.

Она гремит связкой ключей. Открывает одну группу за другой. Показывает пустые игровые, аккуратно заправленные ряды кроваток, открытые пустые шкафчики. На третьей группе Ева уже перестает жаться к моей ноге и идет сама, с любопытством оглядываясь. Зашуганность из глаз потихоньку уходит.

Тетя Наташа приседает перед ней и лукаво подмигивает:

— Я ведь тут, как на пенсию вышла, в сторожа подалась. И поверь моему опыту: за десять лет ни одного ребенка мне на смену еще не оставили!

Смотрю, как у Евы расправляются плечи, чувствую, как самой становится спокойней.

А следом накрывает скребущая тоска.

«Вот бы и мне сейчас кто-нибудь так же по-простому, глядя в глаза, пообещал, что меня нигде не забудут. Что за мной обязательно придут и не оставят одну в пустой комнате, что бы ни случилось».

Обратно едем почти в тишине. Тормозим у ворот. Выскакиваю из салона, отстегиваю Еву, и она вприпрыжку несется к крыльцу.

Ныряю за ней в дом, машинально шагаю через порог прихожей — и замираю.

Меня прошибает отрезвляющей мыслью, на секунду перехватывает дыхание.

«Алиса, какая же ты непроходимая идиотка».

Если Ева больше не боится… Если она спокойно пойдет в сад — у меня практически не останется времени.

Я своими собственными руками, на голом альтруизме, только что блестяще устранила проблему, которая давала мне фору. Сама себе вырыла яму и торжественно в неё прыгнула.

Шах и мат.

Стою, ошарашенно моргая. Воздух в легких словно застыл.

Слышу, как за спиной тихо открывается входная дверь. Оборачиваюсь — и теряюсь еще больше.

Фарид. Высокий, убийственно спокойный. Замер на пороге, широкими плечами заслонив дверной проем.

Смотрю в его темные глаза, и хочется плюнуть вообще на всё. На гордость, на правила, на время, которого не осталось. Хочется сделать шаг, вцепиться в него, вжаться всем телом и почувствовать его рядом. Ощутить его тепло. Больше не могу контролировать собственное лицо. Не могу заставить себя стоять ровно. Сердце срывается с ритма, бьет по ребрам тяжело, до спазма в груди. Больше всего на свете сейчас хочется заставить его перестать смотреть на меня вот так… спокойно.

«Ты мучаешь меня этим непробиваемым спокойствием. Изводишь, выворачиваешь наизнанку. Мне больно, Фарид. Физически, невыносимо больно от этого взгляда».

Впиваюсь взглядом в его жесткое лицо.

«Ты будешь моим».

Черный взгляд невозмутимо скользит по моему телу. Сканирует, взвешивает и… отторгает за ненадобностью. Губы трогает усмешка, от которой в венах стынет кровь.