Он стоит невероятно близко. Настолько близко, что меня накрывает его подавляющей энергетикой. Ощущаю этот жар. Слышу, как он дышит. Ритмично, глубоко, тяжело. Самое лучшее, самое дурманящее дыхание на свете. Этот мужчина даже дышит так красиво, что у меня перехватывает горло!

Скольжу взглядом по его шее к лицу. Жесткие, хищные черты, непробиваемая челюсть и этот наглый прищур темных глаз, который просто сканирует меня до костей.

«Ну и чего ты молчишь? Испепеляешь? Ладно. Алиса девочка целеустремленная, Алиса всё сделает сама».

Незаметно впиваюсь ногтями в ладони, унимая дрожащие руки. Натягиваю на губы полуулыбку, хлопаю ресницами и выдаю с небрежной хрипотцой:

— О, добрый вечер. Я Алиса… Гощу тут, так сказать. А… Вы?

Эти глаза… Они настолько невероятные, непроглядно-черные, затягивающие, что я готова стоять вот так вечно. Пока ноги не превратятся в ничто. Пусть за окном сменяются дни, пусть солнце садится и встает заново, пусть проносятся времена года и рушится к чертям этот мир — я буду стоять, не шелохнувшись, пока ты на меня так смотришь.

На его идеальном, жестком, лице пробивается едва заметная, скупая усмешка.

«Да. Улыбайся, мальчик. Я заставлю тебя улыбаться. Что смотришь? Нравится? Бери. Бери что хочешь, делай как хочешь, только не смей отводить взгляд…»

По кухне раскатывается его голос. Звук, который доводит меня до исступления. Настолько глубокий, вибрирующий, почти нечеловеческий, я не сразу улавливаю саму суть слов. Но я слушаю. Жадно, как больная, сжираю каждый рычащий звук.

— Ни хера себе у моего отца гости нарисовались, — выдает он с тяжелой хрипотцой. — Пока жены дома нет.

Делает микроскопическое движение головой, прищуривается, впиваясь в мое лицо еще прицельнее, еще глубже.

— Опа… А я тебя знаю.

«Нет, нет, нет… Ни хрена ты меня не знаешь. Но обещаю, скоро ты узнаешь меня так близко, что тебе сорвет крышу. Тебе очень понравится».

С колоссальным усилием воли загоняю дрожь глубоко под кожу и удерживаю ровный тон:

— Это вряд ли. Что-то не припоминаю.

Он медленно, с легким хрустом ведет шеей. Мощной, литой, самой невероятной шеей на свете.

«Господи… дашь поласкать? Дашь прижаться губами к этой пульсирующей вене?»

Склоняет голову набок. В черных глазах вспыхивает откровенно злая ирония.

— Да ладно? А у меня память отличная, — рокочет он, цинично кривя губы. — Это же ты в прошлом году приперлась со своими родителями к Лейле на день рождения. Пялилась на меня весь вечер так маниакально, что даже мне не по себе стало... Думал слюной подавишься за столом. А потом, видимо от жесткого недотраха, еще полгода названивала мне с левых номеров по ночам и томно дышала в трубку. Скажешь, не было?