Вскидываю глаза на его напряженное лицо.

— Значит, найдем вам нового Костяна. Свято место пусто не бывает, — рокочу спокойно. Перехватываю гитару за гриф и протягиваю ему: — Сбацаешь?

Егор коротко кивает. Забирает инструмент, привычно перекидывает ремень, но по струнам не бьет. Его взгляд притягивается к девчонке, которая сидит на траве чуть поодаль и старательно заплетает косу младшей подружке. В его глазах столько режущей, взрослой боли, что мне самому становится тесно в груди.

Откидываюсь на спинку стула.

— Твоя зазноба? — негромко спрашиваю я.

Он не поворачивает головы. Только кадык дергается на худой шее.

— Если бы… — голос у пацана ломается. — Там всё сложно, Фарид Азамович. Я весной выпускаюсь. А ей еще год тут париться после этого. И я… я больше уходить отсюда не хочу. Всю жизнь мечтал за забор свалить, а теперь — как отрезало. Я рядом хочу быть. Чтобы она тут одна не оставалась.

«Да, Егор… У каждого свой пиздец».

Наклоняюсь вперед.

— Увольнительные и выходные никто не отменял, — говорю жестко. — Будешь приезжать. А пока она здесь, под присмотром и крышей, у тебя есть год форы. Чтобы как мужик встать на ноги. Сделать ремонт, чтобы, когда она отсюда выйдет, ты привел ее не на голый вонючий матрас. Строй, если она тебе действительно нужна.

Егор молча кивает. Сгибает пальцы, и над поляной вдруг плывет чистый, правильный перебор. Смотрю на его ссутуленные плечи и делаю в голове железную пометку: надо поднять связи, перетряхнуть контакты и найти им нормального волонтёра. Не для галочки, а такого, с душой. Чтоб приезжал, садился с ними на это самое бревно и просто учил их рвать струны, выплескивая в музыку всё то, что не получается сказать словами.

Пора садиться за столы. Оглядываюсь раз, другой. Алисы нет. Где она? Сорвалась и уехала в город, устав от табора? Или ушла в лес с кем-то из пацанов, смеясь над их шутками? Дышать становится тяжело.

Рефлексы ловят за спиной едва уловимое движение.

На мои глаза опускаются нежные ладони. Отсекают свет, шум, весь день. В груди полыхает обжигающее тепло.

Одна ее ладонь дразняще скользит ниже, по щеке к губам, и тонкие пальцы мягко, настойчиво проталкивают мне в рот крупную ягоду.

Прикусываю. Взрыв вкуса нагретой солнцем малины — терпко-сладкой, сочной, пахнущей хвоей и её теплой кожей. Замираю. Впитывая в себя этот момент, этот вкус и то, как она сейчас близко. Никогда в жизни, ни разу я не был так сумасшедше рад ягоде.

Алиса обходит стул и плавно устраивается рядом, ставит на колени пластиковое ведерко, до краев засыпанное спелым рубиновым бархатом.