— Это я узнаю только по прибытии в Бакли, — ответила Елена. Она поставила чашку на блюдце — звук получился чётким, окончательным. — Меня могут оставить для обеспечения безопасности на территории США, а могут отправить за границу.

— Вот видишь, тебя могут послать в Афганистан или Ирак. Бросай службу и займись сыном. У тебя и здесь дел хватает, — заявил Терри. Его плечи поникли, а голос звучал глухо, будто он уже проигрывал этот спор.

— Ты хочешь сказать, что я плохая мать и непрактичный предприниматель? — Елена резко повернулась к нему, её глаза вспыхнули, как два холодных синих пламени. — Тогда скажи мне, штаб-сержант Терренс Маршалл, какого чёрта ты, здоровенный детина, попёрся в армию? У тебя дома дел не было? У тебя была девушка, отец, которому требовалась помощь в ремонте дома, и мало ли других забот. Ответь на мой вопрос, и я отвечу на твой.

В кухне снова повисла тишина — тяжёлая, напряжённая. Даже часы на стене, казалось, замерли, боясь нарушить это хрупкое равновесие. Каждый понимал: это не просто спор. Это столкновение двух миров — мира, где долг и честь стоят выше личной безопасности, и мира, где любовь и забота пытаются удержать близкого человека от края пропасти.

Маршалл насупился и надолго замолчал. Сказать ему было нечего. Проблема состояла в том, что он понимал мотивацию Елены, но боялся снова её лишиться, как чуть не потерял в прошлую пятницу. Его пальцы бессознательно сжали край стола, а взгляд устремился куда-то вдаль, будто он видел не кухню, а призраки своих страхов.

— Онса, насколько ты уезжаешь? — робко подал голос Райн. Он сидел в углу, почти сливаясь с тенями, но его кошачьи глаза внимательно следили за каждым движением Елены.

— Я уеду через неделю и вернусь только в конце марта, — сообщила она. Её голос звучал спокойно, но в нём проскальзывала нотка усталости — той, что накапливается годами, капля за каплей, как песок в песочных часах.

— Если ты уезжаешь через неделю, кто будет присматривать за Ником? — наконец нарушил молчание Терри. Его голос звучал глухо, будто он уже смирился с неизбежным, но всё ещё цеплялся за надежду.

— Мой отец или Монро. Я решу, — коротко ответила Елена. Она налила себе ещё чаю из заварного чайника. Руки не дрожали, но в движениях чувствовалась тяжесть — не физическая, а та, что оседает на плечах после сотен бессонных ночей и тысячи принятых решений. — А теперь — спать. Завтра слушание.

Брэм, словно пытаясь разрядить атмосферу, взялся за посуду. Его движения были резкими, будто он хотел выплеснуть напряжение через физическую работу. Вода шумела в раковине, капли разлетались в стороны, создавая маленькие радуги в свете кухонной лампы.