— Тебе действительно нужно успокоиться и прийти в себя, — сказал он мягко, но с твёрдостью, не допускающей возражений. — Я обо всём позабочусь. Документы, звонки, срочные дела — всё возьму на себя.

В его голосе не было жалости — только понимание и тихая поддержка. Он знал: сейчас Елене не нужны слова утешения. Ей нужно знать, что мир не рухнет, пока она будет приводить в порядок собственные нервы.

Елена кивнула — коротко, почти незаметно. Этот жест говорил больше, чем любые слова: «Спасибо. Я знаю, что могу на тебя положиться».

Когда Дэвид ушёл к себе, Елена на мгновение закрыла глаза. Всего на секунду позволила себе ощутить тяжесть дня — холод металла в руке, запах пороха, свист пуль над головой. Но уже в следующий миг она выпрямилась, расправила плечи и набрала номер Аполло.

Её голос, когда она заговорила, снова звучал как сталь:

— В кабинет Доусона. Немедленно.

Гиенолак явился буквально через минуту. Дверь распахнулась без стука — он никогда не тратил время на формальности, когда слышал этот тон. В его глазах, обычно спокойных и чуть насмешливых, теперь читалась сосредоточенность. Он замер на пороге, выпрямившись, словно солдат перед командиром.

Елена стояла у окна, спиной к двери. Лучи закатного солнца пробивались сквозь жалюзи, рисовали на полу полосатые тени, а её силуэт вырисовывался на фоне багрового неба — чёткий, непреклонный. Она не обернулась, лишь слегка повернула голову, и в профиль её лицо казалось высеченным из мрамора: прямой нос, сжатые губы, линия подбородка, будто очерченная резцом.

— Закрой дверь, — приказала она, не повышая голоса, но каждое слово звучало как удар молотка по наковальне.

Аполло молча выполнил указание. Щёлкнул замок, отрезая их от внешнего мира. Теперь в кабинете остались только двое — и напряжение, густое, как туман над болотом.

Елена наконец развернулась. Её взгляд скользнул по нему, оценивая, проверяя, будто она решала, достоин ли он услышать то, что она собиралась сказать.

— Полчаса назад в меня стреляли в моём кабинете, — произнесла она, и в этих словах не было ни страха, ни гнева — только холодная, выверенная ярость. — Стрелок сейчас в полиции. Сантьяго его обезвредил.

Она сделала шаг вперёд, и Аполло невольно напрягся — не от страха, а от осознания: сейчас начнётся нечто важное.

— Я в ярости, — продолжила Елена, и на этот раз в её голосе прорезалась едва уловимая дрожь — не слабость, а сдерживаемая мощь. — Мне нужно выпустить пар. Выбить из кого-нибудь дурь.

Она остановилась в шаге от него, подняла руку и провела пальцами по его плечу — лёгкое, почти невесомое прикосновение, но в нём читалась угроза.