— Ты права, — произнёс он тихо.

Тишина снова повисла между ними, но теперь она была другой — не враждебной, а как будто прислушивающейся, ждущей, что будет дальше.

Эля всё ещё держала руки скрещёнными, но плечи её чуть опустились, и в глазах уже не было той ледяной стены.

— Пять минут прошли… — начала она потянувшись к дверной ручке, но не успела сделать и шага, как он схватил её за руку, но не грубо, а так, как хватают, когда боятся, что человек исчезнет навсегда, растворится в темноте, и ты больше никогда не сможешь ничего исправить. Эля вскрикнула от неожиданности, и в следующее мгновение оказалась в его объятиях, прижатая к его груди, где сердце билось так же бешено, как и её собственное, — два ритма, сбившиеся с такта, но теперь звучавшие почти в унисон.

Они замерли, глядя друг на друга, и в этом взгляде было всё: невысказанные слова, обиды, страхи и то самое притяжение, которое они столько времени пытались отрицать. Воздух между ними стал густым, почти осязаемым, словно заряженным электричеством, искрящимся от напряжения.

— Я не хотел… — начал он, и голос его звучал непривычно хрипло, будто слова царапали горло. — Я увидел вас вместе, и внутри всё перевернулось. Я не умею это… не умею спокойно смотреть, как ты становишься частью чьей‑то другой жизни.

Эля хотела снова вспыхнуть, оттолкнуть, напомнить ему про все колкие слова, но вдруг увидела в его глазах не высокомерие, не презрение, а ту самую уязвимость, которую он так старательно прятал. И злость начала таять, уступая место чему‑то более тихому, но не менее сильному.

— Ты мог просто спросить, — прошептала она, и голос дрогнул. — Мог просто подойти и сказать: «Расскажи мне». А не выносить приговор, не резать по живому.

Скорпион медленно кивнул, будто каждое движение требовало огромных усилий.

— Знаю, — тихо признал он. — И от этого ещё хуже.

Она чуть отстранилась — не резко, но достаточно, чтобы между ними снова появилось пространство. Не для того, чтобы уйти, а чтобы видеть его лицо целиком, без полутеней, без иллюзий.

Скорпион сжал кулаки, будто пытался удержать внутри ту бурю, которая рвалась наружу.

— Я не хотел причинять тебе боль.

— Но причинил, — сказала она, и голос её стал твёрже. — И знаешь, что хуже всего? Ты даже не видишь этого.

Он хотел возразить, но слова застряли в горле. Он понимал, что она права. И это понимание жгло сильнее любого льда.

— Прости, — произнёс он наконец, и это слово прозвучало непривычно, почти чуждо его языку. — Я не умею по-другому.

— Тогда научись, — сказала Эля. — Или не приходи больше.