душой. А он… предал. И теперь мне чтобы сохранить хоть каплю своей привычной жизни
приходится навязываться к тебе, человеку, который меня может вообще терпеть не может.
— Могу, — говорит он будто невпопад. — То есть терплю… в смысле… не терплю, а…
— Ну вот видишь, — вздыхаю я отчаянно, а перед глазами мурашки темные. — Ты меня не
терпишь, но вынужден возиться со мной. Как будто тебе своих забот мало. Ты не подумай, что я
такая бестолковая, навязываюсь к тебе с этой помолвкой понарошку, и будто ничего не понимаю.
Я все понимаю. И насчет того, что жениться тебе уже по-настоящему пора, и детишек наверно
уже тоже, да и… — лениво плечами передергиваю, — потребности ж там всякие. Мужские. Для
которых тебе настоящая жена нужна. А не я. Но мне ведь больше правда не к кому обратиться.
Понимаешь? — смотрю на него из-под влажных ресниц, сама не понимая, чего вдруг решила на
жалость ему давить.
И самое неприятное, что я даже лица его почти не вижу из-за того, что все плывет. Потому не
могу даже считать, насколько он сейчас на меня злится.
И как назло молчит ведь. Только продолжает поглаживать прохладной рукой мою шею, и кажется
это единственное, что меня сейчас в сознании удерживает.
— Бесо? — почти шепчу севшим голосом.
— М?
— Скажи, а ты когда-нибудь… любил?
Он опять молчит. Видимо думает.
Но если подобный вопрос заставляет его задумываться, значит — нет. Потому что любовь сложно
не заметить. Она как ураган из целого коктейля чувств, такое не пропустишь.
— Завидую тебе, — бормочу я.
— Это еще почему? — хрипит он.
— Потому что я бы предпочла как ты, быть бездушным чурбаном и никого никогда не любить. Чем
вот так… теперь с разбитым сердцем жить и знать, что больше никогда не смогу никого
подпустить к себе, — всхлипываю.
— Дурочка ты, — он все гладит мою шею, лицо. — Ты же еще такая молодая, вся жизнь впереди.
— Это неважно. Разбитое сердце, это же как шрам, — слегка дергаю своей обожженной рукой, и
с удивлением обнаруживаю, что Бесо все еще держит меня за запястье, а мой кулак лежит в
ковшике с водой, от чего я почти и не чувствую боли от ожога: — Он на всю жизнь ведь.
Уродство. Только от ожога на теле, а от разбитого сердца — в душе. А это еще хуже, —
продолжаю тихо выть, понимая, что какая-то совсем жалкая перед этим бесчувственным воякой.
Но ничего с собой поделать не могу. Будто прорвало меня опять. И почему это постоянно
случается, когда я с ним?
— Глупости, — фыркает он, и волосы мои поглаживает своими большими пальцами, хотя не
похоже, чтобы они нуждались в охлаждении. — Тебя никакие шрамы не способны изуродовать. Ни