хотел тебя напугать, и…
— Тогда чего через кусты ломишься? — она так обыденно перехватывает все барахло одной рукой
и вдруг… касается моего лица своими прохладными пальцами. — Ну и чего наделал? — фыркает
строго. — Все лицо себе расцарапал.
— Прости, — вылавливаю невпопад, плохо понимая как сейчас реагировать, когда она ведет себя
так непривычно… мягко.
Почему она делает вид, будто ничего не случилось? Словно среди ночи я не грозился переспать
с ней и заделать ей детей, идиот.
Может не помнит? Это было бы мне как никогда на руку.
Как-то на автомате забираю у нее из рук чайный набор, отцовский термос и небольшой котелок.
А Маша зачем-то на корточки опускается, собирает немного снега и возвращается ко мне:
— В текущих обстоятельствах у меня от всех болезней только одно средство, — усмехается и
проводит по моему лицу влажной ладонью. — Хотя наверно у отца в машине где-то есть аптечка.
Но в его бардаке ее еще поди найди. Я пока чай искала, ничего похожего и не видела к
сожалению.
— Мне и не надо, — отмахиваюсь, чувствуя себя странно от того, что она вот так буднично
болтает со мной ни о чем, будто все по прежнему. Или даже… лучше.
— Как твое плечо? — она слегка оттягивает воротник моей расстегнутой рубашки, рассматривая
мою гематому. — Ты опять весь нараспашку носишься тут, — ворчит неодобрительно, и
принимается застегивать пуговицы на уровне моей груди, вынуждая мое сердце колотиться еще
сильнее, чем после пробежки по лесу.
Может она так разыгрывает меня? С чего бы ей так вести себя? Я ведь точно наговорил много
ночью. Да и позволил себе лишнего явно.
Включись, Басманов. Включись. Она ведь и вопрос какой-то задала.
— Ты сама-то в порядке? — наконец отмираю будто и ловлю ее проворные ручки уже на уровне
своего пояса.
— В полном, — пожимает плечиками.
— Поспала хоть немного?
— Мгм, — кивает как-то смущено и глядит себе под ноги.
И что бы это могло значить?
— Не замерзла?
— С тобой… тепло, — взгляд на меня больше не поднимает.
Не пойму. Она помнит наш ночной разговор? Или нет?
Как бы там ни было то, как она сейчас себя ведет напрягает меня куда сильнее, чем если бы
она убегала или спорила со мной. Ведь пока она такая тихая, я совершенно не понимаю, что
задумала моя разбойница.
— Маш, — сжимаю ее ручку в своей ладони чуть сильнее.
— М?
— Я ночью что-то ляпнул… не подумав, — пытаюсь хоть как-то объясниться. — Это все из-за
пойла отцовского. Ты не принимай всерьез, ладно?
Она наконец взгляд свой на меня снова поднимает. Такой задумчивый. И… кивает.
Но мне кажется будто этого недостаточно. Я шагаю чуть ближе и продолжаю объясняться: