Он наблюдает за мной.

Всегда.

С другого конца зала. Из угловой кабинки, где притворяется, будто не охраняет меня. Молчаливый часовой в черной рубашке, с еще более темными глазами, следящий за каждым моим движением.

Не вмешивается.

Просто… находится рядом.

Несколько дней все ограничивается этим.

Он не прикасается ко мне. Не разговаривает. Только присылает по ночам сообщения, которые не дают покоя моему телефону, а мне — уснуть.

Вадька: Ты сегодня выглядишь уставшей. Поешь что-нибудь.

Ирландцы пока не сделали ни одного шага. Это не значит, что они ничего не планируют.

Мне не нравится бармен с золотой цепочкой. Он слишком долго пялится на твою задницу.

На большинство сообщений я не отвечаю. Иногда отправляю фотографию дерьмовой еды, которую наконец заставила себя съесть. Однажды, когда его чрезмерная забота окончательно меня достала, посылаю эмодзи со средним пальцем.

Но правда?

Я перечитываю каждое сообщение снова, снова и снова.

И дважды приезжаю к нему.

Без секса.

Его глаза ни разу не опускаются ниже моего лица. Плечи напрягаются, словно он изо всех сил сдерживается, чтобы не прикоснуться. Словно пространство между нами — граница, которую он не осмеливается переступить.

Пока все-таки не переступает.

В четверг вечером бар начинает казаться слишком тесным.

Ирландцы молчат уже слишком долго. Все напряжены… ждут, когда что-нибудь взорвется. Я протираю стойку сильнее, чем нужно, и стакан едва не выскальзывает из руки.

И тут я чувствую.

Перемену в воздухе.

Словно вот-вот ударит молния.

Поднимаю глаза.

Он здесь.

Вадька целеустремленно идет через бар.

Ой-ой.

Его взгляд прикован к моему. На нем все черное. Без куртки. Рукава закатаны до предплечий, под кожей напряженно выступают вены. Челюсть стиснута, волосы взъерошены, словно он слишком долго запускал в них пальцы, слишком много думал.

Он не улыбается, не кивает, просто надвигается.

Идет прямо к краю стойки.

Я пытаюсь заговорить.

Правда пытаюсь.

— Тебя сегодня не было. Только твои подручные, — говорю я слишком резко, слишком явно пытаясь перевести разговор в другое русло.

Он прищуривается, медленно скользя по мне взглядом.

— Я был пиздец как занят охотой, — рычит он. — Выслеживал.

Он не произносит этого вслух, но я знаю: охотится и выслеживает он вовсе не животных.

— Ты надела красную футболку, — отрывисто произносит он.

Я опускаю глаза.

Да. Надела.

Обтягивающую. Укороченную. Нелепую.

Не знаю, зачем ее выбрала.

Нет, знаю.

Его глаза темнеют.

— Иди со мной.

— В баре полно народу, — огрызаюсь я.

— Ты здесь не одна, — отвечает он, даже не оглядываясь. — Остальные справятся.