— Шлюха! Ты привела его сюда? Привела его?

Она видит Вадьку — и одновременно каждого мужчину, который когда-либо разрушал ее жизнь. Неважно, что он неподвижен, словно камень, что челюсть будто высечена из чистого самообладания, а руки скрещены на груди так, словно он готов разнести все здание, но сдерживается.

В ее ярости нет логики.

Никогда не было.

Я спешу к ней.

— Мам…

Она бросается на меня, выставив похожие на когти ногти, и ее голос рассекает воздух. Я не вздрагиваю. Даже когда ладонь с такой силой обрушивается на мою щеку, что зубы клацают друг о друга.

А затем он уже рядом.

Вадька поднимает меня так легко, словно я ничего не вешу. Не грубо. Не жестоко.

Но непреклонно.

Он ставит меня за собой, будто убирает щит за спину, и поворачивается к ней, заговорив тем самым смертельно тихим голосом.

— Ударишь ее еще раз, — говорит он, — и я позабочусь, чтобы тебя зафиксировали. Тебе это не понравится.

— Пошел ты, — выплевывает она.

Он делает шаг вперед.

Она отшатывается.

— Она не твоя груша для битья. Больше нет. И она не обязана тебя прощать только потому, что стены твоей клетки обиты мягким материалом.

Медсестра вызывает охрану. Мама уже кричит, но я ничего не слышу. Щека горит, а в ушах звенит другой звук.

Еще одна пощечина.

Та же рука, только с меньшим количеством морщин.

Голос матери.

— Опять слезы? Думаешь, если заплачешь, тебе все сойдет с рук?

Мне снова шесть лет.

Стены расплываются.

И тут…

Вадька поворачивается ко мне.

Все вокруг исчезает.

Остается только он.

Он смотрит на меня сверху вниз, сжимая кулаки и словно боясь прикоснуться неправильно.

— Рут.

Моя нижняя губа дрожит.

Черт.

Я не хочу снова плакать.

До самой столовой он больше ничего не говорит. Воздух там стерильный, а свет слишком яркий.

— Я думал, она сказала, что на нее напали.

Я закатываю глаза.

— Видимо, именно так она и сказала. Но на самом деле кто-то из персонала попытался заставить ее пройти терапию.

Рядом стоит торговый автомат. Передо мной — стаканчик мягкого мороженого, уже наполовину растаявшего. Он придвигает его ко мне, словно мирное подношение.

Или предложение о перемирии.

Я не могу на него посмотреть. Просто продолжаю водить ложкой по мороженому.

— Ты дрожала, — наконец произносит он.

Не вопрос.

Я едва заметно киваю.

— Ты никогда не дрожишь.

— Ага. — Голос царапает горло. — Родители всегда пробуждают в нас все самое лучшее, правда?

Тишина затягивается. Он откидывается на спинку слишком маленького складного стула, сцепив руки перед собой.

— Я помню, как отец впервые меня ударил, — говорит он. — Это была просто случайность. Я уронил напиток и испачкал весь пол. Мне было пять.