Нет.

Вот же он.

Я в его постели. Действие обезболивающего уже прошло, но лодыжке лучше. Я осторожно шевелю ступней.

Заживает.

Поэтому я поворачиваюсь на бок и смотрю на него.

Он все еще спит, и на лице нет привычной настороженности. В кои-то веки я могу просто… рассматривать его.

Господи, какой же он красивый. Во сне он кажется таким молодым. Складка между бровями разгладилась, губы приоткрыты — полные и чуть розоватые, совсем как у Луки. Когда он, не просыпаясь, поправляет подушку, под одеялом перекатываются мышцы, оживают татуировки, и я люблю каждый дюйм его тела.

Я люблю его.

Это правда.

Больше нет смысла отрицать.

Я вспоминаю слова Зои и чувствую… гордость за нас. За то, что прошлой ночью мы не поддались желанию.

Потому что сейчас, глядя на него?

Господи, как же мне хочется поддаться.

А кому бы не захотелось?

И тогда я принимаю решение.

Тянусь к его телефону и пишу няне.

Сегодня вы нам не понадобитесь.

Поправка.

Не нам — мне.

Отек уже спал, а здесь…

Именно здесь я хочу быть.

Я смотрю на телефон.

Сообщение отправлено.

Выбор сделан.

Сегодня она мне не понадобится.

Потому что мне нужно это. Он. Тишина. Иллюзия. Эта маленькая почти-семья.

Он шевелится, мышцы напрягаются под простыней, из горла вырывается низкий звук. Ресницы вздрагивают, и затем я вижу эти глаза.

Грозовые тучи, пробуждающиеся ото сна.

И замечающие меня.

Я ожидаю, что доспехи тут же вернутся на место. Так происходит всегда.

Но не в этот раз.

Не тогда, когда он видит, что я все еще здесь. Все еще в его постели. Все еще смотрю на него так, словно заслужила его.

— Ты осталась, — произносит он хриплым после сна голосом, в котором слышится что-то более глубокое.

Я киваю, внезапно застеснявшись.

— Не хотелось никуда уходить.

Между нами расцветает тишина, тяжелая от всех слов, которые мы так и не осмелились произнести.

А потом он тянется ко мне.

Его ладонь ложится на мою щеку, шершавые пальцы скользят по коже, словно он изучает ее.

Словно ему это необходимо.

— Как спалось?

— Как младенцу.

Он притягивает меня ближе и благоговейно, без голода касается губами моих губ. Но я чувствую дрожь его руки. Сдержанность. Войну, которую он все еще ведет внутри себя.

— Ты не знаешь, кто я такой, Рут.

Я смотрю ему в глаза, обхватываю ладонью его щетинистую челюсть и шепчу: — Тогда покажи мне. Хватит прятаться за маской. — Я вздыхаю. — Я знаю, какой ты со мной.

И эти слова поджигают его.

Он переворачивает меня на спину так, словно я одновременно хрупкое сокровище, которое нужно баюкать, и нечто, что необходимо поглотить. Его губы находят мое горло, ключицу, изгиб груди — медленно, благоговейно, отчаянно.