Черт, уже рассвет. Неужели я не спал всю ночь?

Бутылка упирается в носок моего ботинка.

Я не двигаюсь.

Костяшки ноют — избитые, рассеченные, покрытые коркой крови, и не вся эта кровь моя. Я смотрю на них. Черт, по-моему, большая ее часть вообще не моя.

Господи. Голова раскалывается.

Я не помню, скольких убил.

В воздухе стоит вонь потных тел и виски. В углу комнаты валяется ободранная женская туфля — сломанная, перекошенная, скрытая тенью дверного проема. Мой взгляд цепляется за нее, и на мгновение внутри скручивается что-то смертоносное.

Меня хватает за горло воспоминание. Беззаботная ночная прогулка по городу. Рука Марии на моем предплечье — она держится за меня, чтобы не свалиться. Ее звонкий смех и визг, когда ломается каблук и она едва не летит головой вперед прямо на мостовую. Моя жена в моих объятиях, ее глаза искрятся, глядя на меня. Слегка навеселе. Беззаботная.

Такая живая.

Я заталкиваю воспоминание поглубже, прячу, погребаю под слишком многими чувствами, которым не могу дать названия.

Ирландцы отняли у меня жену. И каждый из этих ублюдков заплатит сполна.

— Вадим.

Голос Рафаила низкий и хриплый. Он почти никогда не называет меня именем, данным при крещении. Для всех я Вадька. Даже для него — когда он не злится и не настроен серьезно, то есть почти всегда.

Я на него не смотрю. Просто гляжу перед собой… в пустоту. Только я, мои призраки и демоны.

— Ты должен это прекратить.

Темный силуэт Рафаила возникает передо мной. Он ступает осторожно, чтобы не поскользнуться в гребаном месиве, которое нас окружает. В костюме в такую сраную рань — либо собирается на международный рейс, либо еще не ложился.

— Ты, блядь, должен это прекратить, — повторяет он.

Он приседает передо мной, и его серьезный взгляд встречается с моим. Старший в семье, Рафаил Копылов всего несколько лет назад отметил тридцатилетие. Самый молодой действующий пахан в Европе — и один из самых опасных. Мой пахан.

И мой лучший друг.

— Ты навлечешь беду, которую я не смогу остановить, Вадька, — говорит Рафаил. Его тон почти не смягчается, но раз он называет меня по прозвищу, значит, старается.

— Они убили ее.

Мой голос срывается. Произносить это вслух не становится легче. Никогда. Наконец я поднимаю глаза на Рафаила и хрипло говорю: — Они убили мою жену, Рафаил.

На его скулах вздуваются желваки.

— И что будет, когда ты спалишь к хуям все города отсюда до Белфаста? Думаешь, на другом конце найдешь Марию?

Боль вонзается в грудь ножом — настолько острая, настоящая, что поначалу я не могу вдохнуть.

— Мне, блядь, все равно, — выдавливаю я. Грудь тяжело вздымается. — Мы их найдем.