— Они уже идут, — отрезает он. — Ирландцы хотят войны. Матвей работает над расшифровкой гребаной флешки, которую мы захватили. Они хотят кровь за кровь, брат, а ты дал им все возможные оправдания.

Он наклоняется ближе.

— Сколько еще невинных должно погибнуть?

Мои губы кривятся в горькой усмешке, и я качаю головой.

— Хотят войны? Отлично. И я не убил ни одного невинного, Рафаил.

Я тру грудь, пытаясь отвлечься от нестерпимой жажды выпить. Голос охрип.

— Ни одного.

— Пока, — тихо отвечает он.

Между нами повисает молчание. Рафаил проводит рукой по волосам, поднимается и начинает расхаживать по комнате. Мне почти совестно, что я поставил его в такое положение. Я не хотел войны. Никогда не хотел проливать больше крови, чем было необходимо.

Но это было тогда. А сейчас все иначе.

Убив мою жену, они нажали на спусковой крючок и протрубили боевой клич.

Мою жену.

Взгляд Рафаила останавливается на сломанной туфле. Он тяжело сглатывает. Сейчас он заговорит о невинных жизнях, поставленных на карту, о том, как тяжело мы добивались мира, напомнит, что наши ресурсы ограничены. Может, даже воспользуется своим положением и отдаст приказ.

Но на этот раз не говорит ничего подобного.

Нет. Когда он произносит хриплым шепотом следующие слова, в них мелькает неподдельный страх: — Подумай о Луке.

Эти слова бьют сильнее, чем мог бы его кулак. Дыхание обрывается.

Лука. Мой мальчик. Мое чудо спит, в безопасности.

Рафаил давит дальше: — Думаешь, Мария умерла ради того, чтобы ты бросил его? Или чтобы по собственной безрассудности навлек на него беду?

— Не надо, Рафаил.

Я провожу ладонью по лбу. Боль распирает грудь, не давая дышать.

— Не надо.

— Придется. Я не позволю тебе разрушить все, что мы построили, и все, на что надеемся, только из-за мести. Не позволю.

Я отнимаю руку от лица и смотрю на него.

— Будто ты не спалил бы к хуям весь мир, если бы кто-то убил Полину.

Он вздрагивает, словно я ударил его по лицу. Сжимает челюсти и отводит взгляд.

Мы оба знаем правду.

Ему хочется верить, что он принимал бы решения во благо своей семьи и нашей братвы. Хочется верить, что он не поддался бы искушению вырезать весь род ублюдка, посмевшего тронуть хотя бы волосок на ее голове.

Но мы оба знаем правду.

Он бы, блядь, сорвался с цепи. Тот Рафаил, которого мы все знаем и любим, исчез бы, навеки похороненный.

Как и я.

Как я исчез, потеряв Марию — последнюю нить, связывавшую меня со здравым рассудком. Без нее мир расплывается и теряет всякий смысл.

— Я не брошу Луку, — говорю я, и голос ломается. — Я вычищу этот город от всех следов ирландцев, прежде чем они подберутся к нему на расстояние выстрела.