Что внутри я должен быть мертв.

Но каким-то образом сижу здесь, пью дешевое пиво и смеюсь с сестрой покойной жены, прячась, словно беглец, в месте, о существовании которого почти никто не знает.

В этом есть что-то бунтарское.

Но Рафаил сам велел нам не торопиться.

— Обожаю паршивые бары, — бормочу я, откидываясь на спинку стула, когда она заканчивает очередную историю.

Рут улыбается.

— Я тоже. Никакого притворства. Можно утопить горе со скидкой.

Я склоняю голову набок.

— Значит, в баре к тебе подкатывают мужчины?

Она фыркает.

— Не особо. Я недостаточно красивая.

Я смотрю на нее.

Моргаю.

Она говорит серьезно.

Действительно в это верит.

— Ты, блядь, издеваешься? — спрашиваю я, подавшись вперед. — Это какая-то самоуничижительная хрень?

— Что? Нет.

Слова вырываются прежде, чем я успеваю остановиться: — Рут, господи. Ты красивая.

Так и есть.

Она смущается и отводит взгляд. Затем прочищает горло и выпрямляется.

— Нам пора.

Конечно.

Пора.

Но я могу думать лишь о том, насколько она ошибается в отношении себя…

И насколько опасно правильным кажется ее присутствие рядом со мной.

— Да, — отвечаю я. — Пора.

Но мы не уходим.

Вместо этого заказываем еще по одной.

— Знаю, твой отец был ублюдком, — говорит она. — Но я была слишком маленькой… Или слишком зацикленной на себе, чтобы понимать.

Она отпивает из стакана. На губе остается немного пены, и выглядит это очаровательно.

— Расскажешь о нем?

Значит, мы действительно будем говорить об этом.

— Мой отец был байкером, — начинаю я. — И я говорю не о тех, кто катается по выходным в кожаных жилетах и устраивает благотворительные мотопробеги с игрушками. Я говорю о людях, перевозящих мет через границы штатов. Все считали его спокойным, потому что он никогда не повышал голоса. Но на самом деле вместо него говорили кулаки.

Я качаю головой.

— А я был его гребаной боксерской грушей. Он говорил, что должен сделать меня жестче. Что мир не щадит слабых мальчишек. К десяти годам я умел сам зашивать рассеченную бровь и, не моргнув, лгать медсестре в приемном отделении. К четырнадцати перестал плакать, когда он что-нибудь во мне ломал, потому что знал: это не в последний раз.

Я сказал слишком много.

И все же едва затронул поверхность.

Я отворачиваюсь.

— Он умер, когда мне было девятнадцать. Разбился на мотоцикле. Пьяный, на огромной скорости. В конце концов удача от него отвернулась.

Я не плакал.

Не пошел на похороны.

Просто стоял на кухне, пока на щеке засыхала кровь после предыдущей ночи, и думал: Наконец-то ты сделал хоть что-то хорошее.

Ушел.

— Мне жаль, что он так с тобой обращался.