Я даже не знал, что они у нее достаточно длинные.

Она наносит крем на руки, затем ставит ногу на край ванны и увлажняет кожу.

У нее красивые ноги — длинные и сильные.

Ноги танцовщицы.

В детстве она занималась балетом, но перестала, потому что ее мать больше не могла оплачивать занятия.

Интересно, ей все еще нравится танцевать?

— Вадька, почему ты за мной наблюдаешь? — мягко спрашивает она.

В голосе нет ни капли осуждения.

Я действительно наблюдаю.

В этом есть нечто интимное и одновременно успокаивающее.

Только сейчас понимаю, насколько мне не хватает моментов, когда я смотрел, как Мария готовится ко сну. В ее привычках, ритуалах и заведенном порядке было что-то особенное — они подавали мне сигнал, что пора ложиться.

И теперь Рут вызывает такое же чувство.

— Не знаю, — тихо признаюсь я. — Это успокаивает.

Она смотрит на свои ноги. Я вижу, как она сглатывает один раз.

Потом второй.

— Почему ты постоянно говоришь вещи, от которых мне хочется плакать? — спрашивает она срывающимся голосом.

— Не знаю, — честно отвечаю я и вздыхаю. — А почему тебе хочется плакать?

Тогда она пересекает комнату, направляясь ко мне.

И уже плачет.

Слезы текут по лицу, а у меня болит сердце.

— Ох, Вадька, — произносит она надломленным голосом. — Я так сильно по ней скучаю.

А потом начинает рыдать.

И к черту все — я тоже.

Я притягиваю ее к себе, обнимаю, зарываюсь лицом в волосы и плачу вместе с ней. Мы держимся друг за друга так, словно только это позволяет нам сохранять равновесие и оберегать друг друга.

Я плачу так, как не плакал уже несколько недель.

— Я тоже по ней скучаю, Рут. Тоже.

— Такое чувство, будто вместе с ней умерла часть меня, — говорит она сквозь слезы дрожащим голосом.

— Я точно понимаю, о чем ты, — шепчу я, шмыгая носом.

Стоит мне решить, что становится лучше, что я сделался сильнее, что способен жить дальше, скучать по ней и все равно снова быть человеком, — как какая-то часть меня разбивается заново.

Я смотрю на Луку и вижу Марию.

И вспоминаю, что она не увидит, как он взрослеет.

Мы оба плачем — некрасиво, мучительно, разрывая себе сердца.

Но нам это нужно.

Нам обоим.

Через несколько минут она затихает.

Я тоже.

Она лежит в моих объятиях, положив голову мне на плечо, и, блядь, как же приятно снова кого-то обнимать.

Часть меня хочет извиниться. Я хотел бы быть сильнее ради нее.

Но другая часть понимает: я могу дать лишь то, что у меня есть. Не могу притворяться целым, когда сломан. Когда все болит. Когда порой даже дышать кажется слишком тяжело.

Я тянусь к прикроватному столику, нахожу небольшую квадратную коробку с бумажными салфетками и протягиваю ей несколько штук.