Потом выдумывает нелепую историю о короле Луке — храбром и отважном правителе волшебного королевства, вооруженном мечом из драконьих костей и увенчанном короной из солнечного света.

Я откидываюсь на спинку стула и просто наблюдаю за ними.

— Папа, — зовет Лука, глядя на меня со своей фирменной улыбкой. — Изобрази голоса.

— Лука… не здесь. Мы в ресторане. Ты играешь с тетей…

— Папа, пожалуйста. Изобрази голоса, папа.

В глазах Рут искрится озорство. Она ухмыляется.

— Да, папа. Изобрази голоса.

Господи блядь.

Я демонстративно закатываю глаза, беру салфетку и оборачиваю вокруг пальца, сооружая импровизированную куклу.

А потом начинаю представление — разыгрываю целый нелепый спектакль с пальчиковыми куклами и нарочито утрированными голосами.

Рут смеется до слез, а Лука хлопает так, словно сидит на бродвейском шоу.

И знаете что?

Это… приятно.

Впервые я не чувствую себя родителем-одиночкой.

И не потому, что Рут похожа на Марию.

Она не похожа.

Совершенно.

Мне нужно перестать их сравнивать.

Рут — это Рут.

И я люблю ее именно такой.

Это не новое открытие. Я люблю ее уже давно… только по-разному.

Любил, когда она была нескладным угловатым подростком, отчаянно нуждавшимся в том, чтобы хоть кто-нибудь ответил ей любовью.

В те времена я был парнем ее сестры.

Защитником.

Почти старшим братом.

Я отгонял ее обидчиков, учил водить машину и помогал распределять деньги. Вместе с Марией мы следили, чтобы у нее было все необходимое.

Но это?

То, что я чувствую сейчас?

Совсем другое.

И я постоянно спрашиваю себя: не люблю ли я ее только потому, что сейчас уязвим?

Наконец официантка приносит еду: высокие бургеры, горы картошки фри и маленькие емкости с кетчупом.

Лука набрасывается на все так, словно не ел несколько дней.

— Ого, похоже, у этого парня скачок роста, — с улыбкой замечает Рут.

— И не говори, — бормочу я. — Когда он вырастет, мне конец.

Она посмеивается.

— Мария убила бы тебя за ругань при ребенке.

Сегодня имя Марии впервые произносится вслух, но мне не хочется свернуться в клубок и заплакать.

Наверное, это прогресс.

— Прости, Лука, — говорю я, потирая шею сзади. — Не повторяй это слово.

— Знаю, — отвечает он, жуя картошку. — Мне нельзя говорить блядь.

Рут фыркает.

Мелкая нахалка.

Уверен, она ругается чаще меня.

Мы съедаем уже половину десерта, когда волосы на затылке поднимаются дыбом.

Электрическое, ползущее по коже ощущение: что-то не так.

Здесь кто-то есть.

Только не это, блядь.

Не сейчас.

Не когда я вышел с сыном и сестрой покойной жены.

Но ирландцы не останавливаются.

И я это знаю.

Слишком хорошо, мать их, знаю.

Они долго молчали, и я им не доверяю.