У меня не было даже человека, способного заменить отца, или матери, активно участвовавшей в моей жизни. До появления Вадьки я либо оставалась предоставлена самой себе, либо находилась под опекой Марии.

Поэтому давным-давно решила, что не создана для материнства.

Я к нему не приспособлена.

Во мне нет той мягкости, которая нужна детям, и я не хочу причинить больше вреда, чем принести пользы. Всегда считала, что из меня не получится хорошей мамы.

Однажды Мария сказала: — Я не согласна. Ты уже умеешь любить безусловно, а это главное. Возможно, самое главное.

Мне хотелось ей поверить.

Правда.

Но я не уверена, что она была права.

Я смотрю, как перед выходом Вадька ведет маленького Луку в туалет, и использую эту минуту, чтобы глубоко подышать и подумать.

В последнее время я держалась от Вадьки подальше.

Все становилось… слишком привычным.

Слишком уютным, кокетливым.

А это небезопасно.

Ни для него, ни для меня.

Той ночью в конспиративном доме, если бы он прикоснулся ко мне — прикоснулся по-настоящему, а не просто целомудренно обнял или по-братски поцеловал в щеку, — остановила бы я его?

Захотела бы остановить?

Нет.

Черт, не захотела бы.

Каждый раз, когда он рядом, кожа словно воспламеняется. Сердце начинает колотиться, и верх берет странная, почти подростковая версия меня — раскованная, кокетливая и безрассудная.

Раньше я никогда так на него не смотрела.

Только в последнее время.

Но жестокая правда заключается в следующем: Теперь он не женат.

И как не влюбиться в человека, который так естественно любит самых дорогих тебе людей?

Мне нравится видеться с Лукой.

Правда.

Но знаю, что будет лучше — и безопаснее, — если я продолжу держаться подальше от его отца.

— Я хочу картошку фри, — говорит Лука, возвращаясь в комнату и выпячивая нижнюю губу, словно маленький утенок, — сплошное упрямство и очаровательная обида.

— Тогда будешь хорошо себя вести? — спрашиваю я, вскинув бровь. — Или тебе нужно вернуться домой и сидеть в своей кровати?

Лука ерзает на месте, переступая с ноги на ногу, словно маленький шарик неугомонной энергии.

Но если даже я ни за что не смогла бы выиграть спор у Вадьки, то у этого мальчика и подавно нет шансов.

Лука хороший.

Да, порой немного неуправляемый, но хороший.

У него сильная воля и мягкое сердце.

— Ладно, — наконец отвечает он, выдыхая так, словно согласие стоило ему огромных усилий. — Я буду хорошо себя вести. Можно мне прыгнуть еще один раз? Пожалуйста?

На губах Вадьки появляется тень улыбки. Он медленно качает головой, а затем отпускает маленькую ручку сына.

— Один раз, — соглашается он, указывая на кровать. — Но прыгай в мою сторону, хорошо? Чтобы я смог поймать тебя, если упадешь.