Родительство жестоко.

Постоянно.

Безжалостно.

И порой кажется, что здравый рассудок раскалывается на части.

— Ты в порядке? — мягко спрашиваю я, вспоминая слова Марии о том, что в такие моменты нужно просто быть рядом.

— Все нормально, — слишком тихо отвечает он.

Я понимаю, что это неправда.

Мы поговорим позже.

Обязательно.

Думаю, разговор поможет нам обоим.

— Теперь у меня уже много опыта, — наконец говорит он низким голосом. — И если честно, глупо ожидать от ребенка контроля над эмоциями, когда воспитывающие его взрослые не умеют контролировать собственные.

Он усмехается.

— Меня не пугает маленький шарик неуправляемой эмоциональной энергии.

Хм.

Я это запомню.

Вадька усаживает Луку к себе на колено и спокойно встречает его взгляд.

— Но послушай. Если не будешь хорошо себя вести, мы не пойдем в ресторан. Поедем домой. Ты поешь — и сразу в постель. Никаких стаканчиков-животных. Никаких мультиков. Никакого десерта.

Уф.

Он играет жестко.

— Но я…

— Лука, — перебивает Вадька непреклонным тоном. — Ты меня слышал.

Лука надувает губы, но кивает.

Истерика растворяется.

Буря проходит.

А я?

Просто стою и наблюдаю, как мужчина, в которого я, возможно, влюбляюсь, превращается в отца, на которого его сын всегда сможет положиться.

И мне кажется абсурдным…

Нет, это и есть абсурд.

Некоторые родители ожидают от детей безупречного контроля над эмоциями, хотя сами не способны совладать с собой и пяти гребаных минут.

Серьезно?

Вы устраиваете истерики в дорожных пробках, но ребенку запрещено плакать, услышав нет?

Да ладно.

А я тем временем умею проявлять эмоции строго по расписанию. Раскладываю их по отдельным ящикам как профессионал. Запираю в коробке, приклеиваю ярлык с улыбкой и продолжаю двигаться.

Вадька все тем же глубоким и спокойным голосом продолжает: — Но если начнешь плохо вести себя в ресторане, то знаешь, что произойдет.

Он смотрит на Луку — тем молчаливым и невозмутимым взглядом, который пресекает любой спор еще до его начала.

Лука не произносит ни слова.

Ни единого.

Только слегка надувает губы и кивает.

Вадька не доверяет внезапному прекращению истерики.

Что-то подсказывает, что это основано на личном опыте.

И я не могу объяснить — господи, как бы мне хотелось, — но вид мужчины, способного так себя контролировать…

Это равновесие суровости и нежности, власти, пронизанной любовью…

Оно растапливает меня.

Полностью.

Распускает тугой узел внутри, о существовании которого я даже не подозревала.

Возможно, потому, что у меня такого никогда не было.

Возможно, именно о такой любви я мечтала в детстве — непоколебимой, надежной и сильной.