— Это твой замок? — спрашивает он так, словно я сообщила, что по ночам вообще не закрываю дверь.

— Что?

— Я выбью его пластиковым молотком Луки. Это никуда не годится.

Я закатываю глаза и резко выдыхаю.

— Разве ты не сказал, что угрозы со стороны ирландцев не существует?

— Нет, — огрызается он, и глаза становятся темными, грозовыми. — Я сказал, что конкретная информация оказалась ложным следом. Но тебе определенно угрожает опасность, Рут. Мы приставили к тебе охрану.

Я застываю.

— И когда ты собирался мне об этом рассказать?

— Сегодня, — отвечает он, качая головой, словно уже устал от разговора. — Они следят за тобой со вчерашнего вечера. Но этот замок? Нет. Здесь не место самодеятельности. Я поговорю с хозяином квартиры.

— Я сама могу с ним поговорить.

— Можешь. Но я решу вопрос быстрее. И прежде чем начнешь свою речь о сильной самостоятельной женщине, вспомни…

— Это самая большая кровать, которую я видел! — кричит Лука из спальни.

Он уже скачет на моем матрасе, словно вместо ног у него пружины.

Я испуганно ахаю.

— О боже, Лука, не делай этого! Ты можешь упасть!

Я направляюсь к нему.

— Лука! — отцовский голос Вадьки рассекает комнату — резкий и властный. — Слезай. Немедленно.

Лука плюхается на попу. Глаза широко раскрыты, нижняя губа уже дрожит.

— Я просто хотел попрыгать, — тихо произносит он.

Вадька быстро подходит, опускается на колени и одним стремительным защитным движением обнимает сына.

— Знаю, приятель. Но ты можешь сильно пострадать. Мой двоюродный брат упал с кровати и сломал ключицу.

— Что сломал? — спрашивает Лука, широко распахнув глаза.

— Вот эту кость.

Вадька осторожно касается его плеча.

— Приятного мало. Тебе было бы больно, и пришлось бы несколько недель носить руку на перевязи.

Губа Луки снова начинает дрожать.

— Но я хочу.

Он хмурится.

— Ты не можешь запретить мне прыгать на кровати!

О нет.

Начинается.

— Это моя кровать, — твердо вмешиваюсь я. — Если папа сказал, что прыгать нельзя, значит, нельзя. Даже если бы он разрешил, я все равно сказала бы нет. Кровати предназначены не для этого.

Начинается небольшая истерика: Лука размахивает руками и ногами, громко и непрерывно выражая недовольство.

Вадька снова подхватывает его и крепко прижимает к себе. Его челюсти сжаты, взгляд затуманен.

Я вижу это.

Острую грань, на которой держится его самообладание.

Вспоминаю, как Мария рассказывала, что в подобные моменты садилась рядом с Лукой, помогая Вадьке смягчить собственные острые углы и избавиться от жестокости, передававшейся ему словно проклятие.

Он проделал огромный путь.

Люди любят выставлять чудовищами мужчин, которые хотя бы на секунду теряют контроль, но я понимаю это давление.