И увидела знакомого стражника. Монстр вонзил в него когти и резким взмахом крыльев рванул в небо, унося с собой окровавленное тело.
— ВЕДИТЕ КАУЛОВ! НЕМЕДЛЕННО! — закричал Арон.
Но я знала… Они не успеют.
— Они не успеют, Карион… — прошептала я, и голос предательски дрогнул.
— Мира! Я буду с тобой! — его пальцы впились мне в плечо.
— Карион, прошу, это же Римал… помоги ему… Ты же можешь догнать… Я видела, как ты летаешь…
— Мира… — он прорычал, и в этом звуке была вся боль мира.
— Я не прощу себе, если из-за меня погибнет кто-то ещё… Прошу…
В этот миг стрела пронзила грудь чудовища. Оно камнем рухнуло в бездну, увлекая за собой стражника.
— РИМАЛ! — в крике Арона была чистая, животная агония.
И тогда Карион зарычал. Так, что задрожала земля. Он сжал челюсти — и его спина разорвалась. Из-под кожи вырвались огромные, перепончатые крылья — чёрные, как смоль, искрящиеся по краям алым, словно пропитанные кровью самой тьмы. Он резко развернулся, разбежался и оттолкнувшись, взлетел, сложив крылья и камнем ринулся вниз, в погоню.
Секунда. Минута. Тишина. Даже твари замерли, склонив головы в странном, почтительном любопытстве. Они смотрели на него, будто узнавая что-то своё.
Грохот. Карион приземлился, подняв вихрь пыли. В руках он держал стражника — живого. Аккуратно положил его и… обернулся к тварям. Он встал перед ними, расправил руки — и издал новый рык. Это был не просто звук, это была ударная волна чистой силы. Из его груди хлынула тьма — ненасытная, убийственная.
Тех, кто не успел отлететь, разорвало на лету и они рухнули вниз. Несколько рванули прочь. Но Карион не собирался их отпускать. Он снова взмыл в небо. Его когти удлинились, сливаясь с руками, а глаза… глаза горели тёмным пламенем. Он рубил, рвал, кромсал их на лету. Последняя тварь с истошным воплем свалилась в бездну.
Тишина.
Я вобрала тьму в себя и крикнула жителям:
— БЕГИТЕ ДОМОЙ!
Но все смотрели на Кариона. На того, кто только что стал их кошмаром и спасением.
Он летел ко мне, словно демон, сорвавшийся с цепи. Его крылья резали воздух, тело неслось с такой яростью, что я на миг подумала — врежется прямо в меня. Но он резко затормозил, взметнув вихрь пыли. Он дышал хрипло, глаза пылали. Когти, чёрные от крови, сжимались и разжимались.
Он шагнул ко мне, сдавил челюсти и прорычал — низко, зверино, так, что мороз пробежал по коже:
— Не смей… больше… просить о таком!
Каждое слово было обожжено яростью.
— Не смей… просить меня… оставить тебя… ради других!
Он впился в меня взглядом, и в его глазах не было ничего знакомого — только чужеродная тьма и безумие.