Дорок, единственный уцелевший в этом строю обезглавленных статуй, скривил рот в немом, яростном, бессильном рыке.
— Я САМ РАЗОРВУ ВАС НА КУСКИ! — его голос прорвался, хриплый, надорванный, полный лопающейся ярости. И он сорвался с места. Не как воин, а как бешеный зверь, забыв про меч, про тактику — только голыми руками, с когтями, готовыми разрывать.
Но пространство вокруг нас снова взвыло. Оно не просто завибрировало — оно застонало, заглушённо, под чудовищным давлением магии, что исходила уже не жестами, а из самой глубины искаженной души Кариона, из самой его связи с той, кого он назвал своей парой. Воздух гудел, как тысяча натянутых до предела струн, готовый лопнуть и посечь все вокруг. Давление вдавило меня в Карста так, что кости затрещали, стало трудно дышать.
Дорок, почувствовав эту новую, незнакомую, чудовищную угрозу, инстинктивно, на полном скаку, замер на мгновение. Его звериный, затуманенный разум пытался оценить то, что не поддавалось осознанию.
И этого мгновения хватило.
Карион не стал уворачиваться или готовить новый замысловатый удар. Он просто поднял одну руку, все еще покрытую дымящейся тьмой, и нацелил вытянутый палец прямо в центр груди несущегося брата. Слегка склонил голову набок, будто прислушиваясь к тихому шепоту, доносившемуся из самых глубин тьмы внутри него. И его голос прозвучал не громко, но с такой безраздельной властью, что камни под ногами, казалось, затрепетали и присмирели:
— Очнись от оков Миады, Дорок, или умри.
Из его указательного пальца хлынула не просто тьма, а сгусток чистой, концентрированной воли, отчаяния и ярости. Тонкий, как шило, луч абсолютного, всепоглощающего мрака. Он не резал и не разрывал плоть. Он пронзил. Прошел сквозь кожу, сквозь броню одежд, сквозь мышцы и ребра — прямо, безошибочно, в самое сердце Дорока.
Дорок замер на полном ходу. Его тело выгнулось в неестественной, мучительной судороге, застыв в прыжке. Глаза расширились до невероятных пределов, в них отразилась не физическая боль, а невыносимая, всесокрушающая агония разума, души, разрываемой на части. И тогда я увидел. Всего на миг, на одно мучительное мгновение. Пелена безумия, мутная пленка в его глазах, дрогнула, помутнела, и сквозь неё, как сквозь разорвавшиеся кровавые тучи, проглянули знакомые сине-голубые крапинки — осколки того самого брата, которого я знал. В них мелькнуло дикое, непонимающее осознание, запредельный ужас и… странное, леденящее облегчение. Но это длилось лишь долю секунды. Затем свет в этих крапинках погас, и на их место снова опустился тот самый плоский, безжизненный, мертвый взгляд.