Но где-то в глубине, в самом ядре того, что когда-то было мной, тлела искра. Искра ярости. Ненависти к этому куску камня на моей шее. Я закрыл глаза, отсек все лишнее. И представил. Не просто фигуру. Я выковал его из своей боли, из своего страха, из всей накопленной за эти недели неволи ярости. Это был черный, отполированный до убийственной остроты клинок из чистой магии.
И я мысленно нанёс первый удар.
Ответный удар был мгновенным и сокрушительным. Ошейник словно взревел. Волна боли, острой и пронзительной, ударила мне в мозг. Я вздрогнул всем телом, едва не сорвавшись с концентрации. Это было не просто сопротивление. Это была ненависть. Ненависть артефакта к тому, кто посмел на него посягнуть.
Второй удар. Я вложил в него всё, что у меня осталось. И сквозь гул в ушах я услышал его — едва различимый, но такой желанный… треск. Крошечная паутинка на непобедимой доселе поверхности.
— Терас! — голос Ваалала прозвучал твердо, почти повелительно. — Хватит! Достаточно!
Достаточно? Нет. Это слово для слабых. Для тех, кто смирился. Я чувствовал это! Я чувствовал его слабость! Сама мысль о том, что я могу избавиться от этого проклятия прямо сейчас, здесь, вырвать свою силу из плена, взбудоражила меня до исступления. Я видел свободу. Чувствовал ее вкус на губах.
Я проигнорировал его. Проигнорировал всё. Всем своим существом, всей накопленной ненавистью я сконцентрировался и мысленно, с кличем ярости, который остался лишь в моем сознании, нанёс третий удар!
Но Ваалал не зря просил меня остановиться.
Третий удар не был победой. Он был самоубийством.
В тот миг, когда воображаемый треугольник из моей ярости вонзился в трещину ошейника, мир не взорвался. Он схлопнулся. Меня прошибло такой мощной, всесокрушающей волной обратной связи, что кости затрещали, а сознание помутнело. Это была не просто боль. Это было ощущение, будто тебя изнутри выворачивают наизнанку, разрывают каждую жилку, каждое нервное окончание. Я почувствовал, как что-то теплое и соленое заструилось из носа, обильно капая на мою рубашку.
— Терас! Твою мать! Очнись! — заорал уже не сдержанный, а по-настоящему обеспокоенный Аксель. Его голос доносился сквозь нарастающий гул в ушах, словно из-под толщи воды. — Мы снимем его, но не сейчас! Остановись, ты можешь не выдержать!
Он схватил меня за плечи, начал трясти, пытаясь вернуть в реальность. Но моё тело было бесформенным, тяжелым мешком. Я пытался открыть глаза, приказать векам подняться, но сил не хватало даже на это. Я начал медленно, неотвратимо оседать в кресле, погружаясь в темноту, которая звала к себе, суля прекращение этой нестерпимой боли.