Терас хмыкнул, и в его голосе вдруг прозвучала легкая, едва уловимая грусть.
— А мы не знаем. Когда мне исполнилось двадцать, они с матерью ушли странствовать по всему Амираниуму. Да и честно сказать, они не были такими уж внимательными родителями. Я даже не помню, чтобы мне читали колыбельную. — Он пожал плечами, словно отгоняя ненужные сентименты. — Когда ты рождаешься Ищейкой, все заранее знают, что тебе суждено стать убийцей. Воспитание у нас соответствующее — оружие, битвы.
Он помолчал, а затем его лицо снова озарила привычная беззаботная улыбка.
— Конечно, в том, что мы Ищейки, есть и плюсы! Мы можем спокойно проходить через барьеры между Дворами. Нам не нужно на это чье-то разрешение. Ведь где бы мы ни прошли, мы истребляем темных духов. Мы как… санитары леса. Только вместо больных деревьев — порождение темной магии.
Он сказал это так просто, будто речь шла о самой обычной работе. И в этой простоте заключалась вся суть их существования — вечные странники, охотники, баланс между светом и тьмой, заложенный в них самой основой этого мира. И я, застрявшая в теле одной из самых могущественных ведьм, теперь была вынуждена идти с ними рука об руку.
Тишину, наполненную лишь шелестом страниц и нашим ровным дыханием, внезапно прорезал гневный рык, донесшийся из глубины дома. Голос Дорока был подобен раскату грома, от которого задрожали даже стены.
— Тееерас! Черт тебя дери, куда ты запропастился⁈
Терас глухо рассмеялся, приложив палец к губам. Его глаза весело блестели в полумраке.
— Ой-ей, кажется, один из братьев, что запретил торчать у вас, что-то пронюхал.
Я и Леама переглянулись, затем обе уставились на Тераса с немым вопросом на лицах. Что он вообще имеет в виду?
Тот лишь беззаботно пожал плечами, поднимаясь с пола.
— Такие правила, Ведьмочка. Они считают меня неисправимым сердцеедом. А Дорок, как старший ответственный, строго-настрого запретил мне находиться с тобой наедине. Мне, похоже, надо смываться, пока он не решил, что я тут тебе серенады пою.
Я удивленно подняла брови, чувствуя, как на щеки наплывает румянец.
— Не поняла… Сердцеед? Что? Мы же просто книги читали!
Терас уже был у окна. Он распахнул ставни, и в комнату ворвалась прохлада ночи. Он обернулся, и его ухмылка стала еще шире. Я наблюдала, как его пальцы на мгновение исказились, превратившись в короткие, но острые как бритва когти. Выглядело это менее пугающе, чем у Кариона — скорее дико и по-юношески бунтарски, но мурашки по коже все равно пробежали.
— Меньше слов, больше дела! — бросил он, широко улыбнувшись.