Браслет на его запястье на миг потеплел, и я почувствовала это через свой, спрятанный под воротом. Они реагировали не на слова, а на то, что он только что отказался от легкого пути. От пути, где он приказывает, и руна его не трогает.

Я вышла в сад. Он закрыл створку сам, без стражи, без скрипа. Тихий щелчок запора остался у меня в ушах, и я не сразу поняла, что именно впервые за долгое время чувствую себя внутри закрытой двери не как в клетке, а как дома.

Я остановилась в саду не сразу. Сначала сделала вид, что поправляю манжет, потом вдохнула запах шиповника, и только потом поняла, что стою у запертой калитки и жду щелчка с той стороны. Щелчка не было. Вельт ушел обратно, и его шаги давно стихли, а я все стояла, потому что закрытая дверь здесь впервые за долгое время звучала не как приговор, а как обещание.

У меня в кармане лежала записка Совницы Рейны, и она же грызла мне ребра через ткань. Я вытащила листок, развернула. Почерк был мелкий, наклонный, как будто ей не хватало места на этом листе бумаги и на этом свете. «Дитя, он не откажет себе в праве удержать тебя. Никто из них не отказывает. Мы начинали с тобой с нуля, и я знаю, как трудно быть одной. Если захочешь вернуться, я пришлю карету без печати. Твоя Рейна».

Я сложила записку вчетверо, потом еще раз, пока она не стала плотным квадратиком, и спрятала обратно. Не выбросила. Это тоже было правильно, хотя я сама не знала почему. Может, потому что записка была единственным доказательством, что Совница Рейна все еще считает меня своей. Чужие люди редко предлагают карету без печати, если не хотят тебя увезти.

Я пошла обратно к лестнице, мимо кладовой, и заглянула в свою комнату над ней. Там на столе лежал третий том посольского архива, который Вельт принес мне накануне вечером и сказал: «Здесь переписка за двадцать лет. Разбирайте». Я разбирала, потому что это было мое первое настоящее дело руками за долгое время, и от этого у меня впервые за недели перестало ныть под ложечкой. Я сортировала, нумеровала, проверяла печати, и Мальк, мальчишка-ученик, сидел рядом с грифелем и записывал за мной, высунув от усердия кончик языка.

Именно Мальк сегодня нашел под половицей в архиве пакет из вощеной бумаги, который я сначала приняла за старый хозяйственный счет. Пакет был тонкий, и в нем лежала одна страница, исписанная ровным канцелярским почерком. Я развернула, прочла, и у меня похолодели пальцы. Это было письмо королевской канцелярии, датированное десятью годами раньше, в котором дом Нор соглашался уступить спорный участок на границе, если корона «урегулирует вопрос с невестой из рода Арден». Формулировка была мягкая, юридически гладкая, и под ней стояла подпись главы рода Арден. Не печать, подпись. Личная.