В кабинете стало очень тихо. Совница Рейна кашлянула, но никто не повернулся к ней. Посол посмотрел на Вельта, ища подмоги, и не нашел. Вельт стоял у кресла, рассматривая мои пальцы, которыми я держала письмо, и в его взгляде было одно очень аккуратное любопытство, от которого у меня заныли костяшки.

Писец поднял перо. — Я не подпишу, — сказала я. — Я составлю встречное письмо. С описью приложенных печатей и с примечанием, что документ предъявлен не тому статусу. Подпись переводчика, не невесты. Если вы хотите мою подпись как невесты, вы должны сначала доказать, что я остаюсь невестой.

Посол посмотрел на бумагу, потом на мою руку, потом на руну браслета, который я носила на цепочке под воротом. Я сама не знала, почему вытащила его. Видимо, потому что больше не хотела прятать то, что корона сделала со мной лично.

Вельт впервые за эту встречу посмотрел мне в глаза, и в этом взгляде была короткая вспышка, как зажигается огонь в закрытом фонаре. Не ревность, нет, этого мне бы я не простила. Уважение. Его крошечная, неудобная порция уважения, которую он не хотел давать, но дал.

— Ливея, — сказал он, и тут же поправил себя, как будто обо что-то запнулся. — Переводчик Ливея. Составьте встречное письмо. Я подпишу его как свидетель со стороны дома.

Посол поднялся. Стул под ним скрипнул, и этот звук прошел по комнате, как треснувшее стекло.

— Вы пожалеете, — процедил он.

— Я уже пожалела, — ответила я. — Давно. Еще до вас.

Он вышел первым. Совница Рейна задержалась у двери, протянула мне сложенный листок и наклонилась, чтобы я услышала. Я взяла листок, но убрала в карман, не читая. Это тоже было правильно.

Вельт подал мне руку, чтобы встать из-за стола, но я поднялась сама, без помощи. Ладонь его осталась в воздухе, потом опустилась. Я не хотела быть вежливой прямо сейчас. Я хотела сохранить себе хоть что-то, что никто не выторговал.

— Калитка, — сказала я, и это прозвучало почти как пароль.

— За мной, — ответил он коротко.

Мы вышли в коридор. Каэла ждала у поворота с сухим полотенцем наготове, и я не сразу поняла зачем. Потом увидела, что у меня на пальцах кровь: грифель, которым я считала долги, продавил кожу до красного. Она промокнула мне руку, не спрашивая разрешения, и я не стала отстраняться. Это было почти ласково, и я не хотела это портить.

У калитки в сад пахло мокрым шиповником и снегом, который не решался лечь. Вельт открыл передо мной створку и остановился. Не за мной, не впереди. Рядом.

— Если корона пришлет следующее письмо, — сказал он, — я приму его в кабинете. Но говорить будете вы. Писать будете вы. И подписывать тоже вы. Я готов нести за это цену.