— Я нашла его в спальне лорда, — ответила я на немой вопрос. — Среди чужих закладок. Оно адресовано не ему, а короне. Это копия, которую оставил себе мой дядя. Он отдал меня за участок на пограничье.

Мальк сглотнул. Я видела, как он считает в уме свой собственный выкуп, который мы с ним сводили в реестре хозяйственных запасов. Сорок зим работы, и то если не болеть. Я не стала его жалеть. Я положила перед ним чистый лист и протянула перо.

— Сними копию. Своей рукой. Я подпишу как переводчик двора, ты подпишешь как свидетель. Каэла распишется свидетелем от дома, когда вернется. Копия ляжет в мой реестр, оригинал вернется в шкатулку, замок на место.

Мальк сел и начал писать медленно, выводя каждую букву, как учили. Я смотрела ему через плечо и поправляла только запятую перед «правом распорядиться»: в оригинале ее не было, и без нее смысл становился страшнее. Мальк исправил, положил перо и посмотрел на конверт.

— Переводчица Ливея, — сказал он тихо. — Это ведь не свадебный договор. Это сдача.

— Это сдача, — согласилась я. — И теперь у меня есть бумага, на которой мой род расписался за меня как за спорный луг. Она мне понадобится, когда корона пришлет письмо с отзывом.

Он промолчал, потому что в этом доме уже все знали, что отзыв придет. За стеной снова скрипнула половица, и я поняла, что Вельт не пошел к себе. Он сидел у камина в коридоре, у двери в мою комнату, и не входил. Он не имел права войти, и я не стала его звать. Я задула свечу, потому что от нее трещала голова, и легла, не раздеваясь, поверх одеяла. Письмо дяди лежало под подкладкой тетради, тетрадь лежала под подушкой, ключ от комнаты оттягивал карман. Утром я встану, перепишу реестр заново, добавлю в него новую строку и буду ждать, пока корона сама покажет мне, во что ей обойдется моя смерть. Я лежала, слушала, как за дверью тлеет чужой камин, и впервые за долгое время уснула в комнате, где замок был мой.

Разбудил меня стук в дверь. Не Вельт стучал — я уже знала, как звучит его молчание за стеной, — стучала Каэла, сухо и два раза подряд, будто отбивала мелкую монету.

— Переводчица, — сказала она через щель, не открывая. — Завтрак в восемь. Лорд ждет в кабинете, не в столовой.

Я села, нашарила ключ под подушкой. Тетрадь лежала там, где я ее положила, письмо дяди под подкладкой, и сургуч от слепка подсох и прилип к бумаге. Я нащупала запястье: руна клятвы не горела, только теплела, когда я вспомнила, что Вельт всю ночь просидел у моей двери и не вошел.

Я оделась, пристегнула ключ к поясу поверх юбки, как просила Каэла, и спустилась. Лестница была сырая, вторая ступень отзывалась холодом, но в кухне уже пахло горячим хлебом и чечевицей. На столе у двери стоял поднос: хлеб, масло, мед в глиняной плошке и чай — горький, потому что в этом доме все было горьким. Рядом лежала записка Каэлы: «Ешьте здесь. В кабинет идти не с пустым ртом».