Я ела, глядя на свои руки. Под ногтем среднего пальца засох сургуч от ночной печати, и я не стала его чистить. Это была рабочая грязь, и она мне нравилась.

В кабинете Вельт сидел за длинным столом, на котором лежали только чистый лист, перо и чернила. Никаких счетов, никакой хозяйственной книги, никакого посольского архива. Только стол и его руки, сложенные поверх листа.

— Я ждал тебя, — сказал он тихо. — Не как жених. Как свидетель дома.

Я остановилась у двери. Он не поднялся, не подвинул мне стул, не сделал того, что делают мужчины, когда хотят показать власть. Он просто ждал, и в этом ожидании было больше уважения, чем во всех церемониях, через которые меня провели за последний месяц.

— О чем свидетель? — спросила я, не садясь.

— О том, что ты переночуешь здесь одну. Что замок на комнате твой. Что я не входил.

Я подошла к столу и села напротив. Между нами лежал чистый лист, и я поняла, что он ждал, пока я сяду, чтобы положить на него свою руку или перо.

— Распишись, — сказала я. — Коротко. Что ночь прошла без приказа и без входа. Это мой первый документ в этом доме, где мое имя стоит первым.

Он взял перо и написал три строки. Я смотрела поверх его руки: почерк был мелкий, ровный, без нажима, будто он привык писать много и никогда не для себя. Подпись он поставил слева, оставив справа место для моей.

— А твоя? — спросил он.

Я взяла перо и подписалась ниже, мелко, как он. «Переводчица Ливея Арден». Не невеста, не воспитанница короны, не собственность. Переводчица.

В этот момент руна на моем запястье дрогнула. Не болью — теплом, как будто клятва узнала, что я впервые назвала себя сама. Я невольно потерла запястье, и Вельт опустил глаза.

— Она тебя слушается, — сказал он тихо. — Не меня.

— Потому что ты не приказываешь, — ответила я.

Он промолчал. Потом подвинул ко мне вторую чашку чая, уже остывшего, и я впервые увидела, что он держит чашку за ручку, а не обеими руками, как делают люди, которым холодно. Ему не было холодно. Ему было одиноко, и я это поняла не потому, что он сказал, а потому, что он оставил дверь в свой кабинет открытой.

Я допила чай и положила перед ним письмо дяди.

— Это нашел Мальк. Не в твоем архиве — в спальне, где меня должны были ночевать. Мой род продал меня за участок на пограничье. Я хочу, чтобы ты это видел.

Он прочитал письмо медленно, не меняя лица. Потом поднял на меня глаза, и в них было не сочувствие — там было признание, как у человека, который давно знал цену и только сейчас увидел, во что она обошлась.

— Я не знал размера цены, — сказал он. — Я знал, что цена была.