— Где ключ?

Дора не подняла головы.

— У него.

— Я слышала. Где именно?

— В кабинете. В ящике стола, слева, под бумагами с печатью круга.

Я поставила саквояж на лавку. Мне не нужен был ключ от кухни — у меня была своя плита в сторожке и доступ к лечебной. Мне нужен был повод войти в его кабинет, пока там нет никого, кроме бумаг и запаха его одежды.

Коридор второго этажа пах воском и камнем после ночного дождя. Дверь кабинета была приоткрыта — Марек никогда ее не запирал, потому что запирать кабинет альфы считалось в стае знаком трусости. Я толкнула детину и вошла.

В кабинете пахло чужими духами — медом и полынью. Запах держался на воротнике куртки, висевшей на спинке стула. Не его. Я запомнила это молча, как записывают срок годности яда.

Ящик стола был заперт. Не на ключ — на сургуч с печатью «С», перевитой волчьим клыком. Та самая печать, которую я видела вчера в саквояже Лины. Я достала из саквояжа медную монету с тем же знаком, приложила к сургучу — печать поддалась, как сухая кожа. Внутри лежал ключ от кухни, простой, без бирки, и под ним — письмо.

Не мне. Не ему. Его жене. Адресованное в северную деревню, человеку без имени, только «брату». Я развернула.

Почерк был знакомый — тот же, что в тетради Лины, тот же наклон, та же буква «у» с длинным хвостом, похожая на его «у», когда он подписывал бересту. Жена писала:

«Я ухожу не от детей. Я ухожу от его поля. Он не приказывает мне словами — он приказывает телом. Когда он рядом, я чувствую его волю в своих мышцах. Я не могу поднять руку, если он не хочет. Я не могу заплакать, если он не разрешает. Я устала быть его тенью. Детей забираю, потому что иначе он сделает их такими же».

Я перечитала дважды. Потом третий раз. Потом сложила письмо и положила обратно в ящик. Ключ от кухни оставила там же.

Шаги в коридоре. Марек.

Он вошел и остановился. Посмотрел на меня, на приоткрытый ящик, на сургуч с оттиском.

— Что ты делаешь?

— Читаю.

Он не двинулся. Лицо его стало тем каменным, каким бывало, когда он сдерживал рык.

— Это мое.

— Это твоей жены. Твоей жене. И оно адресовано не тебе.

Молчание. Я видела, как он сжал челюсть, как побелели костяшки пальцев на дверной ручке. Он не знал про письмо — или знал, но не читал. По запаху я поняла: не читал. Сургуч был вскрыт мной, печать я подделала впервые за много лет, и бумага внутри пахла мной, а не им.

— Положи на место.

— Нет.

— Это приказ.

— Это ее слова. Она имела право их написать. Ты имел право их не находить. Но они лежали в твоем столе два года, и ты их не искал. Я нашла.

Он шагнул ко мне. Я не отступила. Между нами остался стол и открытый ящик с письмом внутри.