В кабинет я вошла без стука. Он сидел за столом, перед ним лежала чистая береста и перо. Увидел меня, отложил перо, посмотрел на книгу у меня под мышкой. Я положила книгу рядом с берестой и раскрыла на нужной странице.

— Это подпись твоя, — я ткнула пальцем в «у» с длинным хвостом. — Это запись Доры. Это запись Карина, который летом переписал столбцы и вписал «не считано» в графу «за что» для няни. Мясо для стола Ирмы шло за мой счет, крупу списывали на хозяйские нужды, чтобы я не знала, сколько уходит на мою кормежку. Платок с рыжей шерстью дала самка из круга. Сегодня они приедут.

Марек молчал. Я видела, как он сжал челюсть, как побелели костяшки на левой руке, которой он держал край стола. Запах кедра и железа стал гуще. Я достала из кармана платок с клоком светлой шерсти, развернула и положила на пресс-папье в виде волчьей лапы.

— Я не спрячу это в лечебную. Я не буду варить кашу и считать, что это справедливо. Совет увидит эту книгу и этот платок при всех. Если ты хочешь, чтобы твоя стая осталась стаей, ты сегодня говоришь правду. Не за меня, за детей.

Он встал. Стул скрипнул по половице. Он подошел к окну, потом вернулся, потом снова подошел. Я ждала. Потом он сказал голосом, который сел на хрип:

— Я скажу правду.

— Тогда садись рядом со мной у печи в детской. Без приказов детям. Если Лучик уснет в человечьей форме, совет увидит, что я не ломаю их. Если не уснет, значит, я ломаю, и тогда уходи.

Он посмотрел на меня долго, так, что я почувствовала, как в виске стучит. Потом кивнул. Я взяла книгу под мышку, платок в другую руку и пошла в детскую.

Лучик лежал на ковре, нога в чистой повязке, Мира сидела рядом и держала его за руку. Увидев нас, Мира не встала, только сдвинулась, чтобы отец мог сесть на пол. Марек сел. Я села с другой стороны. Лучик привалился к моему боку, Мира привалилась к его. Запах детей смешался с запахом кедра и железа. Защитное поле поднялось мягко, без рыка, как туман над рекой. Младший волчонок зевнул, потер глаза кулаком и заснул в человечьей форме.

Дора принесла чай. Поставила две чашки между нами. Марек взял свою, посмотрел на пар, поставил обратно. Я тоже не пила. Внизу заскрипели ворота. Подъехали.

Я поднялась, отряхнула колени, забрала книгу и платок. Марек встал следом. У двери детской он остановился и положил руку мне на плечо. Тяжело, коротко, без слов. Жар прошел через ткань, и я не сбросила его руку.

— Идем, — сказала я.

С лестницы я спускалась медленно, потому что в правой руке у меня была книга дома, в левой платок с чужой шерстью, а в кармане медный ключ без бирки и береста с тремя условиями, которые он подписал сегодня утром, не дожидаясь сургуча. Под лестницей пахло мокрым камнем и подгоревшей кашей. Дора забыла снять котел. Я мысленно отметила себе, что после совета надо будет зайти к ней и сказать, что у нас в доме теперь не варят кашу на двух, если одна из двух это самка из круга, которую сюда больше не зовут.