Во дворе уже стояли три саней. На передних сидел Бронислав Карин, советник стаи по законам, в шапке с серебряным волчьим клевером, и какая-то самка из круга, лица которой я не запомнила, потому что в лицах у них всегда одно и то же выражение: вежливое одолжение. На задних санях сидела Ирма Вольская, и у нее на коленях лежал сверток, который она придерживала обеими руками, как ребенка. Только это был не ребенок. Я почувствовала запах полотна, крахмала и чужого одеколона раньше, чем она сошла с саней. Родовое платье. Тот самый крой, мерку с которого она сняла через кухарку с моего плеча, с моей руки, с моей шеи.

Карин сошел первым и пошел ко мне через двор, не дожидаясь остальных. Я переложила книгу в левую руку, освобождая правую. Жест мелкий, но я знала, что он его увидит. Свободная рука няни это не приглашение, это предупреждение. Если попробует отнять книгу, я успею убрать локоть.

— Таис Ровен, — сказал он голосом человека, который привык начинать разговор с должности собеседника. — Совет старейшин просит передать книгу дома на проверку подлинности записей. Это не обвинение. Это процедура. Если в записях нет расхождений, книга вернется в шкаф.

— Процедура, — повторила я. — А платок с рыжей шерстью тоже процедура? Самка, которая его подбросила, тоже ехала в санях процедуры?

Карин помолчал. У меня было время увидеть, как у него дрогнула кожа у левого глаза. Мелкая судорога. Не страх, не злость, а привычка скрывать злость при свидетелях.

— Самка из круга приехала для сверки мерки, — сказал он ровно. — Если мерка снята не с тебя, а с детского шкафа, как ты утверждаешь, совет учтет это при разговоре.

— Мерка снята со шкафа. Я могу это доказать запахом. На мне нет ни одного шва того кроя. На мне юбка прежней хозяйки, перешитая мне по бедру, шов с изнанки мужской, нитка двойная, игла обувная. Я не меряла ничего чужого. Но совет это и так увидит, если снимет мерку с меня при всех и приложит к платью.

Ирма подошла. Она несла сверток бережно, как младенца, и я видела, что она его не отдаст добровольно. Это было видно по тому, как она встала: левое плечо вперед, правая рука поверх свертка, вес на правой ноге. Поза матери, у которой забирают ребенка. Только ребенок в свертке был моего размера.

— Таис, — сказала она и впервые за все время назвала меня по имени, а не по должности. — Это платье не для тебя. Это платье для невесты хозяина дома. Оно сшито из полотна, которое стая закупала к сговору. Если ты наденешь его раньше срока, ты нарушишь обычай.

Я почувствовала, как внутри что-то поднялось, мелкое и горячее. Не злость. Злость у меня уже выгорела вчера ночью, когда я варила ромашку и слушала, как Лучик говорит «тать» с перевязанной голенью. То, что поднималось сейчас, было хуже. Это было веселье. Самое едкое, самое неудобное для них.