— Пусть хранится у совета, — сказала я. — Пока я в этом доме — лечебная открыта для детей и для трав. Если совет хочет проверить, пусть приходит с ключом. Если совет хочет закрыть — пусть сначала научит Лучика спать без воя.

Когда сани уехали, я поднялась в детскую. Марек сидел на полу у печи, Мира — у брата, Лучик спал в человечьей форме, привалившись к моему боку, потому что я пришла и села рядом. Марек посмотрел на меня снизу, и я впервые увидела в его глазах не власть и не долг, а обычный страх обычного мужчины, что в его доме кто-то впервые за пять лет спит спокойно, и он не знает, почему.

— Спасибо, — сказала я.

Он не ответил. Просто накрыл мою руку своей, и я не убрала.

Я не стала вынимать руку из-под его ладони сразу. Это было бы трусостью, а я обещала себе, что в этом доме не притворяюсь ни слабой, ни удобной. Пальцы Марека лежали сухие и горячие, как нагретый на печи камень, и я чувствовала, как под кожей снова проходит та дрожь, которая вчера поднялась от плеча через ткань рубахи. Я разжала пальцы первой, мягко, без злости, и положила его руку на колено, а не оттолкнула. Он посмотрел на меня так, будто я отобрала у него что-то важное, и одновременно будто я только что дала ему разрешение дышать.

— Мне нужно вернуться к себе, — сказала я. — Прибраться. Проверить присыпку. Пересчитать травы. Если совет приедет утром за ключом, я не хочу, чтобы в лечебной пахло чужим.

Мира подняла голову с брата. Лучик сопел, уткнувшись носом мне в бок, и его пальцы сжимали край моего передника.

— Мы пойдем с тобой, — сказала Мира.

— Нет, — ответила я. — Вы останетесь с отцом. Он вас не видел двое суток. Завтра утром придете на урок рисования, и я покажу, как рисовать дерево без тени. Сегодня — никаких теней.

Мира сжала губы, но кивнула. Марек пересадил Лучика к себе на колени, и мальчик всхлипнул сквозь сон, но не проснулся. Я встала, отряхнула юбку и пошла к двери. У порога обернулась.

— Я не обещаю остаться навсегда, — сказала я. — Я обещаю остаться, пока вы мне нужны, а не пока стае удобно.

Марек не ответил. Только кивнул, и этот кивок был другим, чем утренний на крыльце: без отцовской мягкости, без альфы. Это был кивок мужчины, который впервые понял, что его слушают, а не боятся.

В коридоре пахло воском и холодной шерстью. Я зашла в лечебную, заперла за собой на ключ и зажгла свечу. На столе лежали вчерашние бинты, медная миска с розовой водой от ромашки и засушенный пустырник прежней хозяйки, который я так и не убрала в склянку. Я перевязала свежую марлю на рану Лучика, залила отвар дубровки в глиняный кувшин и поставила его на полку. Потом открыла тетрадь Лины на последней странице и перечитала запись про платье.