В совете было пятеро. Старейшина Бронислав Карин сидел во главе, за ним — двое судей из круга, и учитель Демьян, которому передадут моих учеников. Я положила письмо на стол.

— Это подделка, — сказала я. — Почерк ровный, бумага рыночная, а я никогда не выходила к южному стану.

Карин посмотрел на меня так, как будто я была для него не травницей, а погодой, которую он не может ни отменить, ни вынести.

— Показания соседки — это не бумага, Ровен. Это запах в твоем доме. Мы проверяли.

— Кто проверял? Кого пускали в мой дом?

— Доверенных людей, — отрезал Карин. — И совет решил. Школа закрыта. Ключ изымается. Ученики передаются учителю Демьяну.

— При свидетелях, — добавил один из судей.

Один из судей протянул руку. Я посмотрела на его ладонь — сухую, красную от холода, с кольцом стаи. Мой ключ лежал у меня в кармане передника, рядом с тем самым письмом. Я достала его медленно, положила на стол. Латунь звякнула о дерево, и этот звук был таким же маленьким, как и все, что у меня осталось.

— Решение окончательное? — спросила я.

— До особого расследования, — сказал Карин. — Можешь подать голос на ближайшем сходе. Но дети уже распределены.

Я вышла на крыльцо, и снег посыпал мне на волосы, и я не стала его стряхивать. У меня за спиной закрылась дверь моей школы, и впервые в жизни я шла по улице без ключа, без работы и без права войти туда, где пахнет мелом и мятой. Где-то в чужой кухне остывал мой отвар. Где-то у чужих детей в кармане лежали мои рисунки, на которых волки смотрели человечьими глазами. А в моем кармане осталось только письмо с дешевыми чернилами, и я знала, что отнесу его старейшине, который учил меня травам, и попрошу у него не защиты, а совета: куда мне идти, если меня вычеркнули из моего же дела.

Я вошла к старому Северу через заднюю калитку, и снег захрустел под подошвами так, будто двор меня не ждал. Саквояж оттягивал плечо, и я перекинула лямку, чтобы не натереть ключицу. Мне нужен был совет, а не утешение, поэтому я даже не стала стучать — просто толкнула дверь и вошла, как ходила четыре года подряд.

Старик сидел за столом над картой корней. От него пахло сушеной полынью и махоркой, и от этого запаха у меня сразу ослабли колени. Север был единственным человеком в округе, который смотрел на меня как на работу, а не как на чужую женщину.

— Сядь, — сказал он, не поднимая головы. — У тебя лицо человека, которому отобрали не ключ, а язык.

Я села на лавку, выложила письмо на стол, придавила его ладонью. Латунь ключа осталась в кармане передника, и я чувствовала ее через ткань, как маленький ожог.