В кухне пахло свежим хлебом и чужими духами. Я повесила ключ на гвоздь у двери, поверх крючка для полотенец, и села на лавку. Чужой у ворот, которого Лина не знала в лицо. Марек знал и не сказал. Советник из чужого клана, который приезжал сватать девятилетнюю девочку, а когда ему отказали — исчез. Письмо брату лежало в кладовой в конверте из серой бумаги, там, куда я его положила месяц назад. Я не вскрывала. Ждала, когда Мира сама захочет прочесть.

Я нашла Лучика у печи в детской, он сидел на полу и гладил тряпичного волка с оторванной лапой. Мира лежала на кровати лицом к стене, не оборачиваясь на мой стук в дверной косяк.

— Тять, — сказал Лучик, не поднимая головы. — Волк сломался.

Я присела рядом, взяла игрушку. Лапа была оторвана по шву неаккуратно, нитки вытянуты, будто кто-то дергал. Внутри тряпки нащупала что-то твердое, завернутое в кусок холста. Развернула на колене. На холсте углем было нарисовано два круга и стрелка от одного к другому. Под рисунком Мира написала печатными буквами, каким учат в приходской школе: «ОНИ СКАЗАЛИ МАМЕ УЙТИ».

Я посмотрела на Миру. Она по-прежнему лежала к стене, дышала ровно, но ухо, которое я видела, горело красным. Значит не спит, слышит каждое слово.

— Кто дал тебе этот рисунок? — спросила я у Лучика, хотя уже знала ответ.

— Никто, — ответил он. — Мира нарисовала. Мира сказала спрятать в волка, чтобы тать не нашла.

Я положила рисунок обратно в тряпичного волка, зашила лапу ниткой из кармана, сунула игрушку обратно мальчику. Он прижал волка к груди и уставился на меня.

— Тять, а мама далеко?

— Далеко, — сказала я. — Но она оставила вам волка. Значит, помнит.

Он кивнул серьезно, как будто я сказала что-то очень важное про устройство мира, и снова уткнулся носом в тряпку. Я встала, подошла к кровати Миры, села рядом на корточки. Шепотом, чтобы Лучик не слышал:

— Зачем ты это сделала?

Мира перевернулась на спину. Глаза сухие, губы сжаты.

— Чтобы ты знала, — ответила она так же шепотом. — Мама ушла не потому что захотела. Ее заставили. Самка из круга приходила к нам, когда папа был на охоте, и говорила маме: «Уходи, или мы заберем Лучика в приют совета». Мама отвела нас к соседке и ушла в лес. Я видела из окна.

— Ты никому не говорила?

— Некому было. Папа спрашивал про записку, а про самку не спрашивал. Я молчала.

Я взяла ее руку, подержала. Костяшки у девочки были холодные, тонкие, как у матери, наверное.

— Мира, — сказала я, — это очень важно. Ты молодец, что рассказала. Но теперь это моя забота, не твоя. Ты больше не прячешь записки в игрушки. Если узнаешь что-то про совет, про самку, про маму — приходишь ко мне или к Доре. Не к папе. Папа не справится.