Я встала. Не как воспитательница, не как учительница, а как человек, который только что понял, что его работа здесь будет не про уголь и не про кашу. Я подошла к двери, прислушалась, потом вернулась, села на корточки перед Мирой и тихо сказала:

— Кто этот человек с арбалетом?

Она подняла на меня глаза, и в них не было слез. Только усталая точность.

— Не знаю, — сказала она. — Но мама его видела. Она перестала спать за неделю до того, как ушла.

Я положила руку на стену рядом с ее тенью. Под штукатуркой было холодно, и этот холод не был зимним. Я узнала его — так пахнет чужое поле, которому здесь не место.

— Не рисуй больше, — сказала я. — Ни сегодня. Убери уголь.

Лучик послушно отполз, и я заметила, что он зажимает левую руку в кулак так, будто ему больно разжать пальцы. Я взяла его за запястье, мягко, как берут котенка, и повернула ладонь. На подушечках, там, где у ребенка должны быть мягкие линии жизни, темнели три узкие полоски, будто кто-то держал его за руку слишком крепко и слишком часто. Я отпустила руку, и сердце у меня упало, потому что я знала эти полоски. Их оставляет альфа, когда забывает силу.

Я подняла голову. За дверью кто-то стоял. Я не видела, я слышала, как чужое дыхание сбилось, и поняла, что Марек стоит за косяком и слушает, и слышит сейчас про себя больше, чем я собиралась ему сказать вслух.

Я встала, подошла к двери и открыла ее сама, прежде чем он успел стукнуть или не стукнуть. Он стоял в полушаге, рука занесена для стука, и на лице его было выражение мужчины, которому только что показали его же собственный почерк.

— Зайдите, — сказала я. — Тихо. Закройте за собой дверь.

Он вошел. Детская сразу стала меньше, и я увидела, как Мира подобрала ноги под себя, а Лучик прижался к моему бедру, и оба сделались меньше, чем были. Я встала между ними и им.

— Мне нужно увидеть ваши руки, — сказала я. — Обе. И я хочу, чтобы вы не командовали сейчас ни мне, ни им. Ни одной мысли.

Он посмотрел на меня так, будто я попросила его снять кожу. Я не отвела взгляд.

— Это не про послушание, — сказала я. — Это про то, что я только что видела на руке вашего сына. Я хочу знать, чьи это пальцы. Если ваши — я уйду до темноты. Если чужие — я останусь и буду работать.

Марек медленно, через силу, разжал кулаки. На его правой ладони, прямо поверх линии жизни, лежал свежий красный рубец, будто он только сегодня ночью кого-то держал слишком крепко. На левой ладони было чисто.

— Мои, — сказал он. — Но не сегодня.

Я кивнула и ничего не сказала, потому что в этой тишине и было все, что нужно было сказать.