Он молчал. Потом развернулся и вышел, и дверь за ним закрылась тихо, без хлопка, и это было хуже любого крика. Я осталась сидеть на полу. На кровати, в углу, маленькая рука с черным ногтем нашла мой карандаш и сжала его так, что я услышала, как хрустнуло дерево.

Я не обернулась. Я достала из саквояжа сухой пустырник и положила веточку на пол рядом с карандашом.

— Запах поможет, — сказала я. — Сначала понюхай. Потом рисуй. Я никуда не уйду.

За стеной кто-то ходил по коридору — тяжело, мужскими шагами, — и я слышала, как на каждый второй шаг он останавливался у нашей двери и не входил. Нас считают в этом доме по голосам. Меня уже посчитали.

К полуночи я перестала считать шаги в коридоре и начала считать вдохи. Мне нужно было уснуть самой, чтобы ребенок поверил, что здесь можно спать. Пустырник я разложила веточками по краю одеяла, не рвала, чтобы запах стоял ровный, без спиртовой резкости. Мне всегда лучше думалось от запаха, чем от тишины.

Лучик заснул в два. Не потому что я его усыпила — потому что я не дернулась, когда он сел рядом. Я почувствовала, как маленькое тело привалилось к моему боку, горячее, пахнущее шерстью и сладковатым детским потом, и я не обняла его. Просто подвинула локоть, чтобы ему было удобно опереться. Через десять минут он отвалился и уполз обратно на кровать, свернулся в клубок, и дыхание стало ровным. Я просидела до рассвета, перебирая мешочки, и ни разу не встала.

Утром меня нашла Мира. Она не вошла, она стояла за дверью, пока я не открыла сама. Старшая волчица, девять лет, и у нее были глаза человека, который давно перестал плакать и научился считать.

— Ты осталась, — сказала она. Это был не вопрос.

— Я обещала.

— Обещают все. Она тоже обещала.

Я не стала спрашивать кто. Я присела перед ней на корточки, чтобы наши глаза оказались на одном уровне, и показала ей чистые руки.

— Я не буду к вам лезть в голову. Я буду учить вас рисовать. Сначала страх, потом — что снится, потом — что хочется. Если нарисуете плохо — это тоже считается.

Мира посмотрела на меня так, будто я сказала что-то на чужом языке, потом кивнула и ушла. Через минуту она вернулась с двумя кусками угля и молча положила передо мной.

Внизу уже гремела кухня. Я спустилась, потому что мне нужна была сон-трава, а сон-трава требует горячей воды и тишины, и обе вещи в этом доме были только на кухне. Дора варила кашу, не оборачиваясь.

— У тебя руки ледяные, — сказала она. — Сядь к печке.

Я села. Я не стала помогать, потому что не знала, где у них соль, а спрашивать в чужом доме, где соль, — значит врать, что ты здесь дольше, чем есть.