Детская была на втором этаже, в самом конце коридора, за двойной дверью, которую, видимо, приладили после того, как кто-то начал выть. На пороге я остановилась. Из-под двери тянуло тем самым железом, к которому я принюхалась у ворот, только гуще, с примесью пота и мочи, и под всем этим — тонкая нота полыни, как будто здесь когда-то держали сушеные травы и забыли снять.

— Подожди, — сказала я Доре. — Мне нужно войти одной.

— Он не дает к себе никому, — ответила она.

— Он мне даст, — сказала я. — Я пришла с пустырником, а не с приказом.

Я толкнула дверь. Внутри было полутемно: одна свеча на комоде, окно занавешено одеялом, на полу — угольные рисунки, размашистые, детские. Я переступила порог, присела на корточки и положила саквояж на пол. Не стала доставать травы. Не стала говорить «здравствуй». Просто села спиной к двери, открыла саквояж и начала перебирать мешочки вслух: ромашка, мята, мать-и-мачеха, шалфей. Называла каждое имя ровным голосом, как будто считала белье.

Тишина за спиной сначала загустела, а потом из нее выпал звук — короткий, сдавленный, детский. Я не обернулась. Вытащила из саквояжа угольный карандаш — мой, не их, — положила рядом с собой на пол.

— Я Таис, — сказала я. — Я не мама. Я не тетя. Я буду здесь, пока вы не перестанете пахнуть страхом. Если хочешь — подвинься ближе. Если не хочешь — сиди там. Я никуда не уйду до утра.

На кровати, в углу, под одеялом, кто-то шевельнулся. Потом из-под одеяла показалась рука — маленькая, с черным ногтем, — и потянулась к моему карандашу. Я не стала смотреть. Я подвинула карандаш ближе к кровати, на расстояние ладони, и продолжила перебирать мешочки.

Дверь за моей спиной скрипнула. Я почувствовала, как в комнату вошло что-то тяжелое, мужское, и запах железа стал гуще. Шаги были короткие, злые.

— Кто разрешил, — начал голос у меня над головой.

Я подняла глаза. Марек Север стоял надо мной, и я впервые увидела его так близко, что могла пересчитать шрамы на скуле. У него было лицо человека, который не спал третью ночь и знает, что виноват в этом сам.

— Я, — сказала я. — Я разрешила себе сесть на пол. Если вы хотите меня выставить — выставите. Но сначала понюхайте, чем здесь пахнет. Это не ребенок. Это дом.

Он не ответил. Я видела, как у него дрогнула челюсть и как он опустил взгляд на мою руку, которая все еще лежала на саквояже, и как на секунду его поле качнулось в мою сторону, как пробует. Я не отодвинулась.

— Я буду спать здесь, на полу, — сказала я. — До утра. Утром поговорим. Если к утру ребенок не сорвется в зверя, вы позволите мне сварить ему сон-траву. Если сорвется — я уйду, и вы больше меня не увидите.