Марек, сказала Ирма, стая ждет ответа. Ты обещал подумать до весны, а дети не едят и не спят. Мы готовы взять опеку, если ты не выберешь пару.

Она не смотрела на меня. Она говорила это так, будто меня в кухне не было, и это было хуже любого прямого оскорбления. Я стояла у стола со своей кружкой и молчала. У меня было право молчать, потому что контракт няни не давал мне голоса в совете, но зато давал мне право мыть посуду и видеть, кто что ест.

Я подняла кружку, подклеенную третьим швом, и поставила ее в сушильный шкаф. Мои руки были заняты делом. Это было важнее, чем отвечать Ирме.

Ты знаешь, что я не подпишу, сказал Марек, и голос у него был ровный, без рыка. Он даже не повысил его. Дети едят. Сегодня каша с маком, оба попросили добавки.

Я не подняла глаз, но почувствовала, как Ирма чуть повела плечом. Запах меда стал резче, будто самка стиснула зубы.

Мы видим, что ты устал, сказала старшая из двух круга, та, что поменьше. Стая хочет помочь.

Я пошла к двери, потому что кружка была вымыта и мне нужно было идти в лечебную. На пороге я обернулась.

У Марека на воротнике все еще пахло полынью. Ирма стояла так близко, что почти касалась его рукава. Я знала, что это ничего не значит, потому что объятие при встрече у волков принято. Но я также знала, что запах остается дольше, чем объятие.

Я спросила вслух, не думая, что скажу это при чужих.

Почему запах остался, если объятие было коротким.

В кухне стало тихо. Ирма повернула голову, и я впервые увидела ее глаза в упор, серые, как зимний лед. Марек посмотрел на меня, и я увидела в его взгляде что-то, что не было приказом. Это было удивление.

Мы прощались, сказал он. Коротко.

Коротко не значит чисто, ответила я. У меня в школе учили, что чужой запах на воротнике альфы это не прощание. Это приглашение.

Ирма сделала шаг ко мне. Ее каблук стукнул по половице.

Ты, сказала она, и голос у нее стал тонким, как бумага, ты кто такая, чтобы учить нашего альфу.

Я няня, сказала я. И травница. Я учу детей рисовать и варить кашу. Остальное меня не касается. Но если запах чужой самки остается на мужчине дольше, чем его объятие, это касается детей. Они чувствуют чужое до того, как понимают слова.

Марек не двинулся с места. Его защитное поле не встало, но и не упало. Оно просто дрожало, как воздух над горячей плитой.

Я не стала ждать ответа. Я взяла свой саквояж, потому что в нем лежала печать с волчьим клыком, и эта печать была от Лины, а значит, она мне доверяла больше, чем круг. И вышла.

Мои руки еще пахли полынью, которую я бросила в отвар для Лучика, когда услышала, как за спиной хлопнула дверь кухни. Не кухня. Парадная. Я считала шаги. Два коротких, один тяжелый, снова два коротких. Дора шла за кем-то, и этот кто-то не стал снимать обувь.